Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

заключенных; санкционирование политических партий; исключение из конституции «руководящей роли» коммунистов; «круглый стол» для планирования свободных выборов; изменение названия старой партии, теперь именуемой «Болгарской социалистической партией», и сами выборы, которые – как и в Румынии – бывшие коммунисты легко выиграли (широко распространялись обвинения в фальсификации).

В Болгарии политическая «оппозиция» возникла в значительной степени постфактум, и, как и в Румынии, высказывались предположения, что она была в какой-то мере сфабрикована в собственных целях диссидентскими коммунистическими фракциями. Но изменения тем не менее были реальными. По крайней мере, Болгария успешно избежала катастрофы, ожидавшей Югославию: 29 декабря, несмотря на гневные националистические протесты, мусульманам и туркам предоставили полные и равные права. К 1991 году в основном турецкая партия, Движение за права и свободу, обеспечила себе достаточную поддержку избирателей, чтобы сохранять баланс мест в Национальном собрании страны.

Почему коммунизм рухнул так стремительно в 1989 году? Мы не должны потакать голосам ретроспективного детерминизма, каким бы соблазнительным он ни был. Даже если коммунизм был обречен из-за присущей ему абсурдности, мало кто смог предсказать время и способ его ухода. Конечно, легкость, с которой была разрушена иллюзия коммунистической власти, продемонстрировала, что эти режимы оказались даже слабее, чем кто-либо предполагал, и это бросает новый свет на их раннюю историю. Но иллюзорный или нет, коммунизм просуществовал долго. Почему он не продержался еще дольше?

Один из ответов – версия «теории домино». Как только коммунистические лидеры начали падать в одном месте, их легитимность в других местах была фатально подорвана. Достоверность коммунизма частично основывалась на его притязаниях на то, что он воплощал необходимость, был логическим продуктом исторического прогресса, фактом политической жизни, неизбежным присутствием на современном ландшафте. Как только было показано, что это явно не соответствует действительности – например, в Польше, где «Солидарность», по-видимому, повернула Историю вспять, – то какой смысл было верить в это в Венгрии или Чехословакии? Мы уже видели, что пример других явно перевешивал.

Тем не менее поразительным аспектом краха коммунизма в Европе было не «заражение» как таковое: все революции распространялись подобным образом, подрывая легитимность устоявшихся властей кумулятивным примером. Именно это произошло в 1848, 1919 и, в меньшей степени, в 1968 году. Новизна 1989 года заключалась в абсолютной скорости процесса. Еще в октябре 1989 года Имре Пожгай в Венгрии или Эгон Кренц в Восточной Германии наивно полагали, что смогут контролировать и управлять своей версией перестройки. Большинство их оппонентов скорее соглашались с этим и продолжали искать какой-то временный компромисс. Еще в 1980 году Адам Михник писал, что «гибридное общество мыслимо, такое, в котором тоталитарная организация государства будет сосуществовать с демократическими институтами общества»; вплоть до лета 1989 года у него не было оснований ожидать чего-то иного.

Одним из новых факторов стала роль средств массовой информации. Венгры, чехи и немцы, в частности, могли видеть собственную революцию в телевизионных новостях каждый вечер. Для населения Праги телевизионные повторы событий 17 ноября представляли собой своего рода мгновенное политическое образование, вдалбливая в сознание двойное сообщение: «они бессильны» и «мы сделали это». В результате важнейший актив коммунизма, его контроль и монополия на информацию, были утрачены. Страх остаться в одиночестве – невозможность узнать, разделяют ли ваши собственные чувства другие, – навсегда рассеялся. Даже в Румынии захват национальных телевизионных студий стал решающим моментом восстания. Недаром ужасную судьбу Чаушеску сняли на пленку для трансляции на всю страну. Конечно, это не было новой практикой – на протяжении всего XX века радиостанции и почтовые отделения являлись первыми целями революционных толп от Дублина до Барселоны. Но телевидение отличается скоростью.

Вторая отличительная черта революций 1989 года – их мирный характер. Румыния, конечно, была исключением, но, учитывая особенности режима Чаушеску, этого следовало ожидать. Настоящим сюрпризом стало то, что даже в Тимишоаре и Бухаресте масштаб кровопролития оказался гораздо меньшим, чем все опасались. Отчасти это тоже объяснялось функцией телевидения. Поскольку все население – не говоря уже о большей части остального мира – наблюдало за каждым их шагом, коммунистические режимы оказались загнаны в угол. Пребывание под такого рода наблюдением, таким образом, само по себе означало потерю авторитета и серьезно ограничивало их возможности[638].

Конечно, такие соображения не останавливали коммунистические власти в Китае, которые расстреляли сотни мирных демонстрантов на площади Тяньаньмэнь 4 июня того же года. Николае Чаушеску, не колеблясь, последовал бы примеру Пекина, если бы мог это сделать. И мы видели, что Эрих Хонеккер, по крайней мере, размышлял о чем-то подобном. Но для большинства их коллег это уже не было вариантом. В какой-то решающий момент все умирающие авторитарные режимы колеблются между репрессиями и компромиссом. В случае коммунистов уверенность в собственной способности управлять испарялась так быстро, что шансы удержать власть исключительно силой начали казаться призрачными, а выгоды от этого были совсем не очевидными. В рамках баланса личных интересов расчет преимуществ для большинства коммунистических бюрократов и партийных аппаратчиков быстро изменился – лучше плыть по течению, чем быть смытым приливной волной перемен.

Этот расчет мог бы выглядеть иначе, если бы толпы были разгневаны, а их лидеры воинственно настроены отомстить старому порядку. Но по многим причинам – включая пример площади Тяньаньмэнь, события на которой показывались по телевидению в день польских выборов – люди 1989 года сознательно избегали насилия. Не только польская революция была «самоограничивающей». Дискредитировав себя десятилетиями жестокости и имея на своей стороне все пушки и пули, коммунистические режимы очень эффективно научили собственных подданных, что прибегать к силе неуместно и неосторожно. Поскольку полиция все еще разбивала головы в Берлине и Праге до последних часов существования старого режима, словаки были не единственной «Общественностью против насилия».

Отвращение к насилию объединяло многих революционеров 1989 года. Они были необычайно разношерстной группой, даже по меркам большинства предыдущих восстаний. Баланс варьировал от места к месту, но обычно «народ» включал смесь реформаторов-коммунистов, социал-демократов, либеральных интеллектуалов, экономистов свободного рынка, католических активистов, профсоюзных деятелей, пацифистов, некоторых неисправимых троцкистов и других. Это разнообразие само по себе было частью их силы: оно фактически составляло именно тот неформальный комплекс гражданских и политических организаций, который так враждебен однопартийному государству.

По крайней мере, одна значительная линия разлома – отделяющая либеральных демократов от популистских националистов – уже могла быть обнаружена. Он отделяла, например, Мазовецкого от Валенсы или левых венгерских свободных демократов (во главе с Яношем Кишем и другими диссидентами-интеллектуалами) от старых националистов в Демократическом форуме. Также (как мы видели) в толпах 1989 года существовал отчетливый поколенческий акцент. Многие из опытных лидеров интеллектуальной оппозиции разделяли общую историю с критиками режима изнутри партии. Однако студентам и другим молодым людям все они казались отлитыми по одному шаблону: частью прошлого, которое не может и не должно быть возрождено. По образу своего 26-летнего лидера Виктора Орбана, «Фидес» в Венгрии изначально презентовала себя