Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Память и иллюзии «поколения Дубчека» не разделялись их детьми, которые не проявляли особого интереса к воспоминаниям 1968 года или сохранению «хороших» сторон ГДР. Новое поколение меньше заботило вовлечение своих правителей в дебаты или предложение радикальных альтернатив их правлению, чем просто выход из-под него. Это способствовало тому, что 1989 год напоминал карнавал, как отметили некоторые наблюдатели в Польше и Чехословакии. Это также содействовало тому, что их не беспокоило насильственное возмездие. Коммунизм больше не был препятствием, он просто устарел.

Это лучше всего видно по языку, которым обычно выражались цели 1989 года. Тема «возвращения в Европу» не была новой. Задолго до эры коммунизма восточная часть Европы ждала, чтобы ее заметили и признали; Западная Европа была той Европой, которая «знала» саму себя и от которой так страстно ждали признания[640]. С появлением советского блока чувство восточноевропейцев, что их часть Европы оторвана от своих корней, стало лейтмотивом интеллектуального инакомыслия и оппозиции по всему региону.

Но скорбь по своей утраченной европейской идентичности приобрела особое значение для восточных европейцев совсем недавно, с появлением на Западе чего-то нового: институционального образования – «Европейского сообщества», «Европейского союза», – построенного вокруг осознанно «европейских» ценностей, с которыми восточноевропейцы могли слишком легко себя идентифицировать: индивидуальных прав, гражданских обязанностей, свободы слова и передвижения. Разговоры о «Европе» стали менее абстрактными и поэтому, среди прочего, более интересными для молодежи. Это уже не просто плач по утраченной культуре старой Праги или Будапешта, теперь это конкретный и достижимый набор политических целей. Противоположностью коммунизма был не «капитализм», а «Европа».

Это стало чем-то большим, чем просто вопросом риторики. В то время как старые коммунистические кадры могли убедительно (и даже убежденно) указывать на злодеяния некоего абстрактного «капитализма», они ничего не могли предложить вместо «Европы», поскольку она представляла собой не идеологическую альтернативу, а просто политическую норму. Иногда эта мысль выражалась как «рыночная экономика», иногда как «гражданское общество», но в любом случае «Европа» олицетворяла – прямо и просто – нормальность и современный образ жизни. Коммунизм теперь представлялся уже не будущим – его постоянным козырем на протяжении шести десятилетий, – а прошлым.

Естественно, были и вариации. Националисты и даже некоторые политические и религиозные консерваторы – большинство из них были активны и влиятельны в 1989 году – не собирались думать о Европе так много, как о «Польше» или «Венгрии». И некоторые из них, возможно, были менее заинтересованы в свободе и индивидуальных правах, чем остальные. Непосредственные приоритеты толпы также различались – идея каким-то образом вернуться в Европу выглядела более значимой для мобилизации общественности в Чехословакии, чем, например, в Румынии, где приоритетом было устранить диктатора и обеспечить себя продовольствием. И в то время как некоторые из лидеров 1989 года с самого начала намеревались построить рыночную экономику (при формировании своего первого правительства в сентябре 1989 года Тадеуш Мазовецкий памятно заявил, что он «ищет своего Людвига Эрхарда!»), другие – в частности, Гавел – предпочли сосредоточиться на гражданских основах демократии.

Значимость этих нюансов проявится позже. Однако здесь, возможно, будет уместно высказать наблюдение относительно позиции Соединенных Штатов в этой истории. Восточные европейцы, особенно жители Восточного Берлина, прекрасно знали о роли США в сдерживании Советского Союза. Они также понимали нюансы, отличающие западноевропейских политиков, которые, по большей части, согласились жить с коммунизмом, пока он оставлял их в покое, от американских политиков, таких как Рональд Рейган, которые открыто называли его «империей зла». «Солидарность» финансировалась в основном из США, и именно США оказывали самую настойчивую официальную поддержку протестующим в Берлине и других местах – как только стало ясно, что они, вероятно, победят.

Но не следует делать вывод, как это иногда бывает, что плененные народы Восточной Европы жаждали стать… американцами, тем более, что именно американское поощрение или поддержка ускорили или облегчили их освобождение[641]. США сыграли на удивление малую роль в драмах 1989 года, по крайней мере, до тех пор, пока они не случились. И сама американская социальная модель – «свободный рынок» – лишь изредка позиционировалась как объект восхищения или подражания народной толпой или ее представителями. Для большинства людей, живших при коммунизме, освобождение никоим образом не подразумевало тоску по беспрепятственной экономической конкуренции, а тем более потерю бесплатных социальных услуг, гарантированной занятости, дешевой арендной платы или любых других сопутствующих благ коммунизма. В конце концов, одной из привлекательных сторон «Европы», как ее представляли с Востока, было то, что она предлагала перспективу изобилия и безопасности, независимости и защиты. Можно было получить свой социалистический пирог и съесть его на свободе[642].

Такие евромечты оказались предвестниками грядущих разочарований. Но в то время мало кто это видел. На рынке альтернативных моделей американский образ жизни все еще был выбором меньшинства, а Америка, несмотря на все ее мировое влияние, находилась еще очень далеко. Однако другая сверхдержава стояла прямо на пороге. Государства – сателлиты Восточной Европы были колониями коммунистической империи, базирующейся в Москве. Соответственно, в изменениях 1989 года есть лишь малая часть того, что допустимо приписать местным социальным или политическим силам – будь то подпольные католические организации в Словакии, рок-группы в Польше или свободомыслящие интеллектуалы повсюду. В конечном счете, именно Москва всегда имела значение.

В пьянящем послевкусии освобождения многие восточные европейцы принижали значение Москвы, чтобы лучше подчеркнуть собственные достижения. В январе 1992 года Йожеф Анталл из Демократического форума, на тот момент премьер-министр Венгрии, сетовал венгерской аудитории на отсутствие признания Западом героической роли жителей Центральной Европы в падении коммунизма: «Эта безответная любовь должна закончиться, потому что мы оставались на своих постах, мы вели свои битвы без единого выстрела, и мы выиграли для них третью мировую войну». Ожесточенный отчет Анталла, каким бы лестным он ни казался его аудитории, упускает из виду основополагающую истину о 1989 годе: если толпы, интеллектуалы и лидеры профсоюзов Восточной Европы, «выиграли третью мировую войну», то это произошло просто потому, что Михаил Горбачев позволил им это сделать.

6 июля 1989 года Горбачев выступил в Совете Европы в Страсбурге и сообщил своим слушателям, что Советский Союз не будет стоять на пути реформ в Восточной Европе: это «исключительно дело самих людей». На конференции лидеров восточного блока в Бухаресте 7 июля 1989 года советский лидер подтвердил право каждого социалистического государства следовать собственной траектории без внешнего вмешательства. Пять месяцев спустя, в каюте на корабле «Максим Горький» у берегов Мальты, он заверил президента Буша, что сила не будет применяться для удержания коммунистических режимов Восточной Европы у власти. Его позиция не была двусмысленной. Горбачев, как заметил Михник в 1988 году, являлся «узником своих внешнеполитических успехов». После того как имперская метрополия публично признала, что не будет, не сможет держаться за свою