Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

и определенно компрометирующие заявления высокопоставленным восточным немцам во время их визитов на Запад. В 1987 году Бьёрн Энгхольм похвалил внутреннюю политику ГДР как «историческую», а в следующем году его коллега Оскар Лафонтен пообещал сделать все возможное, чтобы ограничивать поддержку восточногерманских диссидентов Западной Германией. «Социал-демократы, – заверил он своих собеседников, – должны избегать всего, что вело бы к укреплению этих сил». Как отмечалось в советском отчете в адрес Политбюро ГДР в октябре 1984 года, «многие аргументы, которые ранее были представлены нами членам СДПГ, теперь переняты ими»[626].

Иллюзии западногерманских социал-демократов можно понять. Но их разделяли с почти таким же рвением и многие христианские демократы. Гельмут Коль, занимавший пост канцлера Западной Германии с 1982 года, был так же заинтересован, как и его оппоненты, в развитии хороших отношений с ГДР. На московских похоронах Юрия Андропова в феврале 1984 года он встретился и поговорил с Эрихом Хонеккером, а в следующем году сделал это снова на похоронах Черненко. Стороны достигли соглашения о культурном обмене и разминировании межгерманской границы. В сентябре 1987 года Хонеккер стал первым лидером Восточной Германии, посетившим Федеративную Республику. Тем временем западногерманские субсидии ГДР продолжали быстро расти (но никакой поддержки для внутренней оппозиции Восточной Германии так и не последовало).

Располагая западногерманским спонсорством, уверенный в поддержке Москвы и свободно выдворяющий на Запад своих наиболее проблемных диссидентов, восточногерманский режим мог бы существовать бесконечно долго. Он определенно казался невосприимчивым к переменам: в июне 1987 года демонстрантов в Восточном Берлине, выступавших против Стены и скандировавших хвалу далекому Горбачеву, быстро разогнали. В январе 1988 года правительство не колеблясь заключило в тюрьму и выслало более сотни протестующих, которые отмечали годовщину убийства Розы Люксембург и Карла Либкнехта в 1919 году с плакатами, цитирующими саму Люксембург: «Свобода – это в том числе свобода тех, кто думает иначе». В сентябре 1988 года Хонеккер, находясь с визитом в Москве, публично восхвалял перестройку Горбачева – а дома старательно избегал ее реализации[627].

Несмотря на беспрецедентные события, разворачивавшиеся тогда в Москве, Варшаве и Будапеште, восточногерманские коммунисты все еще подтасовывали голоса способом, знакомым с 1950-х годов. В мае 1989 года официальный результат муниципальных выборов в ГДР – 98,85 % за кандидатов от правительства – был настолько вопиющим образом сфальсифицирован, что вызвал общенациональные протесты священников, экологических групп и даже критиков внутри правящей партии. Политбюро старательно игнорировало их. Но теперь у восточных немцев впервые появился выбор. Им больше не нужно было мириться со статус-кво, рисковать свободой или же предпринимать опасный побег на Запад. 2 мая 1989 года, в ходе ослабления контроля за свободой передвижения и мнений в Венгрии, власти в Будапеште сняли электрифицированный забор вдоль западной границы страны, хотя сама граница формально оставалась закрытой.

Восточные немцы начали толпами прибывать в Венгрию. К 1 июля 1989 года около 25 000 из них отправились туда в «отпуск». За ними последовали еще тысячи, многие из которых искали временного убежища в посольствах Западной Германии в Праге и Будапеште. Некоторые пересекли все еще закрытую австро-венгерскую границу, не будучи остановленными пограничниками, но большинство просто остались в Венгрии. К началу сентября в Венгрии находилось 60 000 граждан ГДР, ожидающих своего часа. Когда 10 сентября в новостной программе венгерского телевидения министра иностранных дел Венгрии Дьюла Хорна спросили, какова будет реакция его правительства, если некоторые из этих людей начнут идти на запад, он ответил: «Мы пропустим их без дальнейших церемоний, и я предполагаю, что австрийцы пропустят их». Дверь на Запад была официально открыта: за 72 часа через нее устремились около 22 000 восточных немцев.

Власти Восточной Германии яростно протестовали – венгерский шаг подразумевал нарушение давнего соглашения между коммунистическими правительствами не позволять использовать свои страны в качестве путей бегства от братских соседей. Но власти в Будапеште просто настаивали на том, что они связаны своей подписью под Хельсинкским заключительным актом. Люди поверили им на слово. В следующие три недели власти ГДР столкнулись с катастрофой в области связей с общественностью, когда десятки тысяч их сограждан попытались выбраться новым маршрутом.

В стремлении взять события под контроль правители ГДР предложили восточногерманским беженцам в посольствах в Праге и Варшаве безопасный проезд обратно через их собственную страну и далее в Западную Германию в пломбированном поезде. Однако это лишь усугубило растущее унижение режима: когда состав проезжал через ГДР, его приветствовали десятки тысяч ликующих, завистливых местных жителей. По оценкам, пять тысяч человек попытались забраться на состав, когда поезд с беженцами ненадолго остановился в Дрездене. Когда полиция отбросила их, начался бунт – все это происходило на глазах у мировых СМИ.

Проблемы режима придали смелости его критикам. На следующий день после того, как Венгрия открыла свои границы, группа восточногерманских диссидентов в Восточном Берлине основала Neues Forum («Новый форум»), а через несколько дней за ней последовало еще одно гражданское движение «Демократия сейчас». Обе группы настаивали на демократической «реструктуризации» ГДР. В понедельник 2 октября в Лейпциге толпа из 10 000 человек устроила демонстрацию в знак разочарования отказом режима Хонеккера реформироваться – крупнейшее публичное собрание в Восточной Германии со времен злополучного берлинского восстания 1953 года. 77-летний Хонеккер остался непреклонен. Восточные немцы, стремящиеся эмигрировать, заявил он в сентябре, «стали жертвами соблазнов, обещаний и угроз, направленных на то, чтобы заставить их отказаться от основных принципов и фундаментальных ценностей социализма». К растущему беспокойству молодых коллег, которые больше не могли игнорировать масштаб стоящей перед ними проблемы, руководство казалось беспомощным: застывшим на месте. 7 октября, в честь сороковой годовщины основания ГДР, Михаил Горбачев приехал и выступил, памятно посоветовав стоящему с каменным лицом Хонеккеру, что «жизнь наказывает тех, кто медлит». Но безрезультатно: Хонеккер объявил, что удовлетворен тем, как все обстоит.

Воодушевленные визитом советского лидера – не говоря уже о событиях за рубежом – демонстранты в Лейпциге и других городах начали проводить регулярные митинги и «бдения» за перемены. Понедельничные манифестации в Лейпциге, которые теперь стали постоянными, выросли до 90 000 человек в течение недели после речи Горбачева. Собравшиеся толпы провозглашали «Мы – народ!» и призывали «Горби» помочь им. На следующей неделе цифры снова выросли; все более взволнованный Хонеккер теперь предлагал применить силу, чтобы подавить любые дальнейшие проявления оппозиции.

Наконец, перспектива прямой конфронтации, похоже, привлекла умы критиков партии Хонеккера. 18 октября некоторые из его коллег во главе с Эгоном Кренцем устроили переворот и отстранили старика от власти после 18 лет правления[628]. Первым делом Кренц собирался полететь в Москву, поддержать Михаила Горбачева (и получить ответную поддержку) и вернуться в Берлин, чтобы подготовить осторожную перестройку в Восточной Германии. Но было слишком поздно. На последней к тому моменту демонстрации в Лейпциге, по оценкам, собралось 300 000 человек, требовавших перемен. 4 ноября полмиллиона восточных немцев собрались в Берлине, выступая за немедленные реформы. Тем временемв тот же день Чехословакия открыла свою границу; в следующие 48 часов через нее страну покинули 30 000 человек.