Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Действительно, в важных аспектах Горбачев считал себя прежде всего европейским государственным деятелем с европейскими приоритетами. Его внимание к прекращению гонки вооружений и накопления ядерного оружия было тесно связано с новым подходом к роли Советского Союза как именно европейской державы. «Вооружения, – заявил он в 1987 году, – должны быть сокращены до уровня, необходимого исключительно для целей обороны. Настало время для двух военных альянсов изменить свои стратегические концепции, чтобы больше ориентировать их на цели обороны. Каждая квартира в «европейском доме» имеет право защищаться от грабителей, но она должна делать это, не уничтожая имущество своих соседей».

В том же духе и по тем же причинам советский лидер с самого начала понимал настоятельную необходимость вывода Советского Союза из Афганистана, «кровоточащей раны», как он назвал этот конфликт на партийном съезде в феврале 1986 года. Пять месяцев спустя он объявил о выводе около 6000 советских солдат, передислокация которых завершилась в ноябре того же года. В мае 1988 года, после соглашения, достигнутого в Женеве с Афганистаном и Пакистаном и гарантированного обеими великими державами, советские войска начали покидать Афганистан: последние оставшиеся солдаты Красной армии ушли 15 февраля 1989 года[619].

Афганская авантюра не только не решила советский национальный вопрос, но, как теперь стало абсолютно ясно, усугубила его. Если СССР столкнулся с неразрешимой проблемой национальных меньшинств, то это была отчасти проблема, созданная им самим: в конце концов, именно Ленин и его преемники придумали передать различным «нациям» определенные регионы и республики. Как отголосок повсеместной имперской практики, Москва поощряла возникновение – там, где национальность и государственность были неслыханными 50 лет назад, – институтов и интеллигенции, сгруппированных вокруг национального городского центра или «столицы». Первые секретари Коммунистической партии на Кавказе или в республиках Средней Азии обычно избирались из доминирующей местной этнической группы. Чтобы обеспечить свою вотчину, эти люди, по понятным причинам, стремились идентифицировать себя со своим «собственным» народом, особенно после того, как в центральном аппарате начали появляться трещины. Партия распадалась под центробежным давлением встревоженных местных администраторов, защищавших свои собственные интересы.

Горбачев, похоже, не до конца понимал этот процесс. «Товарищи, – обращался он к партии в 1987 году, – мы можем твердо сказать, что для нашей страны национальный вопрос решен». Возможно, он не совсем верил своим собственным утверждениям, но он, безусловно, считал, что некоторого ослабления центрального контроля и решения давних проблем будет достаточно (например, в 1989 году крымским татарам наконец позволили вернуться домой после многих десятилетий азиатского изгнания). Оказалось, что в континентальной империи, где более ста этнических групп от Балтики до Охотского моря имели давние причины для недовольства (а гласность теперь поощряла их озвучивать), это серьезный просчет.

Неадекватность ответа Горбачева на требования автономии на отдаленных окраинах советской империи не должна вызывать удивления. Горбачев с самого начала был, как мы видели, «коммунистом-реформатором», хотя и весьма необычным: симпатизирующим необходимости перемен и обновления, но не желающим нападать на основные принципы системы, в которой он вырос. Как и многие представители его поколения в Советском Союзе и в других странах, он искренне верил, что единственный путь к улучшению лежит через возвращение к ленинским «принципам». Идея о том, что виноват сам ленинский проект, оставалась чуждой советскому лидеру до самого конца – только в 1990 году он наконец разрешил отечественную публикацию откровенно антиленинских писателей, таких как Александр Солженицын.

Дух ранних целей Горбачева хорошо иллюстрируется тем особенным тоном, с которым провозглашалась новая официальная терпимость к популярной музыке. Газета «Правда» в октябре 1986 года писала: «Рок-н-ролл имеет право на существование, но только если он мелодичный, имеет смысл и хорошо исполнен». Именно этого и хотел Михаил Горбачев: мелодичного, содержательного и хорошо исполняемого коммунизма. Необходимые реформы будут проведены и соответствующие свободы предоставлены, но не должно быть никаких нерегламентированных вольностей – даже в феврале 1988 года правительство все еще твердо подавляло независимые издательства и типографии.

Одна из странностей коммунистических реформаторов заключалась в том, что они всегда ставили перед собой донкихотскую цель перестроить некоторые аспекты системы, не затрагивая другие, – внедрить рыночно-ориентированные стимулы, сохраняя централизованный плановый контроль, или допустить большую свободу слова, не принося в жертву монополию партии на истину. Но частичная реформа или реформа одного сектора в отрыве от других по умолчанию противоречива. «Управляемый плюрализм» или «социалистический рынок» были обречены с самого начала. Что касается идеи о том, что «ведущую роль» Коммунистической партии можно сохранить, освободив партию от патологических наростов семи десятилетий абсолютной власти, то она говорит о некоторой политической наивности Горбачева. В авторитарной системе власть неделима – откажитесь от нее частично, и вы в конечном итоге потеряете ее всю. Почти четыре столетия назад монарх Яков I Стюарт понимал эти вещи гораздо лучше – как он лаконично выразился, отвечая шотландским пресвитерианам, протестовавшим против власти, предоставленной его епископам: «Нет епископа, нет короля».

Масштабные противоречия, созданные Горбачевым в ходе его «контролируемой революции», в конце концов смели своих творцов. Оглядываясь назад, Горбачев с некоторым сожалением заметил: «Я очень сожалею, что не удалось по объективным и субъективным причинам удержать перестройку». Но намерения и рамки были несовместимы. Как только исчезли поддерживающие опоры цензуры, контроля и репрессий, все значимое в советской системе – плановая экономика, публичная риторика, монополия партии – просто рухнуло.

Горбачев не достиг своей цели – реформированного и эффективного коммунизма, лишенного недостатков. На самом деле, он потерпел полное поражение. Тем не менее его достижения впечатляют. В СССР не существовало независимых или даже полуавтономных институтов, которые критики и реформаторы могли бы мобилизовать в своих интересах: советская система допускала ликвидацию только изнутри и по инициативе сверху. Вводя одно изменение за другим, Горбачев постепенно разрушал саму систему, через которую он поднялся. Используя огромные полномочия генерального секретаря партии, он выпотрошил партийную диктатуру изнутри.

Это был замечательный и невиданный подвиг. Никто не мог предсказать этого в 1984 году, когда умер Черненко, и никто не сделал этого. Горбачев, по мнению одного из его близких советников, был «генетической ошибкой системы»[620]. Задним числом возникает соблазн сделать вывод, что его восхождение получилось необычайно своевременным – когда советская система шаталась, появился лидер, который понимал, что происходит, и успешно искал способы ее демонтажа. Был ли он продуктом эпохи? Возможно. Но кем он точно не был, так это очередным аппаратчиком.

Горбачев не осознавал, что делает, и ужаснулся бы, если бы узнал. Его критики оказались более проницательными. С одной стороны, сторонники жесткой линии партии по понятным причинам ненавидели Горбачева – многие из них горячо одобрили печально известное письмо,