Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

и техники, десятилетняя война на истощение в афганских горах стала продолжительным международным унижением. Она исключала в обозримом будущем любое дальнейшее развертывание Красной армии за пределами ее границ: как позже признался член Политбюро Егор Лигачев американскому журналисту Дэвиду Ремнику, после Афганистана больше не могло быть и речи о применении силы в Восточной Европе.

Это говорит о глубинной хрупкости Советского Союза, который был так сильно уязвим для воздействия одной – хотя и впечатляюще неудачной – неоколониальной авантюры. Но катастрофа в Афганистане, как и цена ускоряющейся гонки вооружений начала 1980-х, сама по себе не вызвала бы краха системы. Поддерживаемая страхом, инерцией и эгоизмом стариков, которые ею управляли, брежневская «эпоха застоя» могла бы длиться бесконечно. Не существовало никакого противовеса для власти, никакого диссидентского движения – ни в Советском Союзе, ни в его государствах-сателлитах, – которому было под силу ее повалить. Это мог сделать только коммунист. И это сделал коммунист.

Ключевой предпосылкой коммунистического проекта была вера в законы истории и интересы коллектива, которые всегда будут преобладать над мотивами и действиями индивидуумов. По иронии судьбы, именно конкретные личности привели его к краху. 10 ноября 1982 года в возрасте 76 лет Леонид Брежнев умер после продолжительной болезни. Его преемнику Андропову было уже 68 лет, и он тоже не отличался крепким здоровьем. Спустя год с небольшим, не успев осуществить какие-либо из запланированных реформ, Андропов умер, и его на посту Генерального секретаря сменил Константин Черненко, которому исполнилось 72 года и у которого было настолько плохое здоровье, что он едва смог закончить свою речь на похоронах Андропова в феврале 1984 года. Тринадцать месяцев спустя он тоже скончался.

Быстрая последовательная смерть трех старых коммунистов – все они родились до Первой мировой войны – была отчасти показательной: поколение партийных лидеров, которые помнили о большевистском происхождении Советского Союза, и чья жизнь и карьера были омрачены Сталиным, уходило. Им в наследство достался контроль за авторитарной, геронтократической бюрократией, чьим главным приоритетом было собственное выживание: в мире, в котором выросли Брежнев, Андропов и Черненко, просто умереть в своей постели считалось немалым достижением. Однако отныне этим миром будут управлять молодые люди: с такими же авторитарными инстинктами, но у которых не будет иного выбора, кроме как заняться проблемами коррупции, застоя и неэффективности, пронизавшими советскую систему сверху донизу.

Преемником Черненко, назначенным на пост Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза 11 марта 1985 года, стал Михаил Сергеевич Горбачев. Родившийся в деревне на юге Ставропольского края в 1931 году, он был избран в Центральный комитет в возрасте сорока одного года. Теперь, всего 13 лет спустя, он стоял во главе партии. Горбачев был не только на 20 лет моложе своих предшественников – он был также моложе всех американских президентов до Билла Клинтона. Его быстрый взлет поддержал Андропов, и в массах его считали вероятным реформатором.

Реформатором, но вряд ли радикалом. Михаил Горбачев был прежде всего аппаратчиком. Он поднялся по партийной лестнице, от первого секретаря Ставропольского райкома комсомола в 1956 году до партсекретаря краевого колхозно-совхозного управления и члена Верховного Совета (избран в 1970 году). Новый лидер воплотил в себе многие настроения своего поколения коммунистов: он никогда открыто не критиковал партию или ее политику, тем не менее его глубоко затронули и взволновали разоблачения 1956 года и разочаровали ошибки эпохи Хрущева, репрессии и инертность последующих десятилетий Брежнева.

Михаил Горбачев был в этом смысле классическим коммунистом-реформатором – не случайно, что в начале 1950-х он близко дружил на юридическом факультете Московского университета со Зденеком Млынаржем, который впоследствии сыграл центральную роль в Пражской весне 1968 года. Но, как и все коммунисты-реформаторы его поколения, Горбачев был в первую очередь коммунистом, а уже потом реформатором. Как он объяснил французской коммунистической газете L'Humanité в интервью в феврале 1986 года, коммунизм Ленина оставался для него прекрасным и незапятнанным идеалом. Сталинизм? «Сталинизм – понятие, придуманное противниками коммунизма, которое широко используется для того, чтобы очернить Советский Союз и социализм в целом»[611].

Несомненно, именно так должен был говорить Генеральный секретарь партии даже в 1986 году. Но Горбачев, безусловно, в это верил, и реформы, которые он инициировал, были вполне сознательно ленинскими – или «социалистическими» – по своему замыслу. Действительно, Горбачев, возможно, более серьезно относился к идеологии, чем некоторые из его советских предшественников: не случайно, что в то время как Никита Хрущев однажды заявил, что, будь он британцем, голосовал бы за тори, любимым иностранным государственным деятелем Михаила Горбачева был Фелипе Гонсалес из Испании, чью версию социал-демократии советский лидер со временем начал считать для себя наиболее близкой.

То, что на Горбачева возлагались такие надежды, ясно отражало отсутствие какой-либо внутренней оппозиции в Советском Союзе. Только партия могла навести порядок в том хаосе, который сама же и создала, и, по счастью, партия избрала своим лидером человека, обладавшего как достаточной энергией, так и достаточным административным опытом, чтобы попытаться это сделать. Помимо того, что Горбачев обладал необычайной образованностью и начитанностью для высокопоставленного советского бюрократа, он проявил отчетливо ленинское качество: готовность поступиться своими идеалами для достижения своих целей.

Не существовало ничего таинственного в трудностях, которые Горбачев унаследовал как Генеральный секретарь КПСС. Находясь под впечатлением от увиденного во время поездок по Западной Европе в 1970-е годы, новый лидер с самого начала намеревался направить свои основные усилия на перестройку умирающей экономики Советского Союза и разрубание гордиева узла неэффективности и коррумпированности ее институционального аппарата. Внешний долг неуклонно рос, поскольку мировая цена на нефть, главный экспортный товар Советского Союза, упала с пикового значения конца 1970-х: 30,7 млрд долларов долга в 1986 году, 54 млрд долларов в 1989 году. Экономика, которая едва ли росла в 1970-е годы, теперь фактически сокращалась: всегда отставая качественно, советский выпуск теперь также проигрывал и количественно. Произвольно установленные показатели центрального планирования, общий дефицит, «узкие места» в поставках и отсутствие ценовых или рыночных индикаторов фактически парализовали всякую инициативу.

Венгерские и другие коммунистические экономисты уже давно знали, что отправной точкой «реформы» в такой системе должна быть децентрализация ценообразования и принятия решений. Но на пути к ней стояли практически непреодолимые препятствия. За пределами Прибалтики почти никто в Советском Союзе не имел опыта независимого ведения сельского хозяйства или участия в рыночной экономике: как правильно производить, устанавливать цену или находить покупателя. Даже после того как Закон об индивидуальной трудовой деятельности 1986 года разрешил ограниченное (малое) частное предпринимательство, желающих оказалось на удивление мало. Три года спустя во всем Советском Союзе насчитывалось всего 300 000 предпринимателей при населении в 290 миллионов человек.

Более того, любой потенциальный экономический реформатор сталкивался с дилеммой «курицы и яйца». Если экономическая реформа начиналась с децентрализации принятия решений или предоставления автономии местным предприятиям и отказа от директив сверху, то как производители, менеджеры или бизнесмены могли функционировать без рынка? В