Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

декабрь 1981 года Польша пребывала в возбужденном, тревожном, подвешенном состоянии. Советники Валенсы – помнящие о прошлых ошибках и опасающиеся спровоцировать ответную реакцию униженного коммунистического руководства – призывали к осторожности. Это должна была быть революция, ограничивающая саму себя. Яцек Куронь, твердо помня о 1956 и 1968 годах, настаивал на своей нерушимой приверженности «социалистической системе» и подтвердил принятие «Солидарностью» «руководящей роли партии» – никто не хотел давать властям в Варшаве или Москве повода для отправки танков.

Самоограничения окупились до определенной степени. Открыто политические вопросы – разоружение или внешняя политика – не входили в публичную повестку «Солидарности», которая вместо этого сосредоточилась на принятой KOR устоявшейся стратегии «практикующего общества»: налаживании связей с католической церковью (что представляло особый интерес для Адама Михника, который был полон решимости преодолеть традиционный антиклерикализм польских левых и заключить союз с недавно активизировавшимся католическим руководством); формировании местных профсоюзов и заводских советов; отстаивании самоуправления на рабочих местах и социальных прав (последнее дословно заимствовано из конвенций Международной организации труда, базирующейся в Женеве).

Но при коммунизме даже такая осторожно «неполитическая» тактика неизбежно наталкивалась на нежелание партии уступать какую-либо реальную власть или давать автономию. Более того, экономика продолжала рушиться: производительность промышленности рухнула в 1981 году, когда недавно объединенные в профсоюзы рабочие Польши проводили митинги, протесты и забастовки, чтобы настоять на своих требованиях. С точки зрения Варшавы, и особенно Москвы, страна уходила из-под контроля режима. Помимо того, она подавала плохой пример соседям. Несмотря на все усилия своих осторожных лидеров, «Солидарность» пробудила призраков Будапешта и Праги.

Генерал Войцех Ярузельский был переведен с должности министра обороны на пост премьер-министра в феврале 1981 года, заменив попавшего в опалу Герека. В октябре стал также секретарем партии, сменив Станислава Каню. Не сомневаясь в поддержке армии и в том, что советское руководство одобрит его решительные действия по предотвращению выхода Польши из-под контроля, он быстро принял меры, чтобы положить конец ситуации, которая, как знали обе стороны, не могла длиться бесконечно. 13 декабря 1981 года – как раз в то время, когда в Женеве начались переговоры между США и СССР о ядерном разоружении – Ярузельский объявил в Польше военное положение, якобы для того, чтобы предотвратить советское вмешательство[602]. Лидеров и советников «Солидарности» бросили в тюрьму (хотя сам профсоюз был официально запрещен только в следующем году, после чего он ушел в подполье[603]).

Задним числом, после 1989 года, подъем «Солидарности» можно толковать как первый залп в финальной битве с коммунизмом. Но польскую «революцию» 1980–1981 годов лучше понимать как высшую и финальную точку рабочих протестов, которые начались в 1970 году и были направлены против репрессивного и неграмотного партийного управления экономикой. Циничная некомпетентность, карьеризм и напрасно потраченные жизни, рост цен, забастовки и репрессии, спонтанное возникновение местных профсоюзов и активное участие интеллектуалов-диссидентов, сочувствие и поддержка католической церкви – все это были знакомые промежуточные пункты в возрождении гражданского общества, трогательно изображенные Анджеем Вайдой в фильмах «Человек из мрамора» (1977) и «Человек из железа» (1981), – его дидактическом кинематографическом рассказе о преданных иллюзиях и возрожденных надеждах коммунистической Польши.

Но на этом и все. Сами по себе протесты не выступали предвестниками падения коммунистической власти. Как продолжали настаивать Михник, Куронь и другие, до введения военного положения и после него коммунизм мог постепенно разрушаться изнутри и снизу, но его нельзя было свергнуть. Открытая конфронтация имела бы губительные последствия, как убедительно продемонстрировала история. Да, военное положение (остававшееся в силе до июля 1983 года) и последующее «состояние войны» стали признанием определенного рода провала со стороны властей – ни одно другое коммунистическое государство никогда не было доведено до таких мер, и сам Михник называл это «катастрофой для тоталитарного государства» (в то же время принимая, что это серьезное «поражение для независимого общества»). Но коммунизм был связан с властью, а власть находилась не в Варшаве, а в Москве. События в Польше оказались волнующим прологом к повествованию о крахе коммунизма, но они оставались второстепенными. Настоящая история писалась в другом месте.

События в Польше способствовали устойчивому охлаждению отношений между Востоком и Западом, которое началось в конце 1970-х годов. «Вторую холодную войну», как ее стали называть, не следует драматизировать: хотя в какой-то момент и Леонид Брежнев, и Рональд Рейган обвинили друг друга в рассмотрении возможности и даже планировании ядерной войны, ни Советский Союз, ни США не имели намерений ее развязать[604]. С заключением Хельсинкских соглашений и Вашингтону, и Москве показалось, что холодная война заканчивается выгодным для них образом. Действительно, ситуация в Европе устраивала обе великие державы, поскольку США теперь вели себя скорее как царская Россия в десятилетия после поражения Наполеона в 1815 году: то есть как своего рода «европейский жандарм», присутствие которого гарантировало от дальнейшего нарушения статуса-кво неуправляемой революционной силой.

Тем не менее отношения между Востоком и Западом ухудшались. Советское вторжение в Афганистан в декабре 1979 года, предпринятое в значительной степени по настоянию министра иностранных дел Андрея Громыко с целью восстановления стабильного и послушного режима на важных южных границах Советского Союза, побудило США бойкотировать предстоящие Олимпийские игры 1980 года в Москве (в отместку советский блок игнорировал Олимпиаду в Лос-Анджелесе в 1984 году) и заставило президента Джимми Картера публично пересмотреть «собственное мнение о том, каковы конечные цели Советов» (The New York Times, 1 января 1980 года). Вторжение также подтвердило мудрость решения западных лидеров, принятого на саммите НАТО всего за две недели до этого, разместить 108 новых ракет Pershing II и 464 крылатых ракеты в Западной Европе – что само по себе было ответом на размещение Москвой на Украине нового поколения ракет средней дальности SS20. Казалось, что новая гонка вооружений набирает обороты[605].

Никто, и меньше всего лидеры Западной Европы, чьи страны первыми пострадали бы при обмене ядерными ударами, не питал иллюзий относительно ценности ядерных ракет. Как инструмент войны такое оружие было однозначно бесполезным – в отличие от штыков, на нем можно было только сидеть[606]. Тем не менее как средство сдерживания ядерный арсенал имел смысл – если ваш противник был убежден, что он, в конечном счете, может быть использован. В любом случае, не существовало другого способа защитить Западную Европу от Варшавского договора, который к началу 1980-х годов мог похвастаться более чем 50 пехотными и бронетанковыми дивизиями, 16 000 танков, 26 000 боевых машин и 4000 боевых самолетов.

Вот почему британские премьер-министры (как Маргарет Тэтчер, так и ее предшественник Джеймс Каллаган), канцлеры Западной Германии и лидеры Бельгии, Италии и Нидерландов с готовностью разрешили разместить новые ракеты средней дальности на своих территориях. В своем новообретенном энтузиазме по отношению к западному альянсу французский президент Франсуа Миттеран был особенно проницателен: в драматической речи перед несколько ошеломленным Бундестагом в январе 1983 года он внушал западным немцам необходимость сохранять стойкость и