Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Но об экономике интеллектуалы-диссиденты не слишком стремились говорить. Это тоже был своего рода реализм. Со времен Сталина экономический, или, точнее, промышленный рост были и целью социализма, и главным мерилом его успеха. Экономика, как мы видели в главе XIII, сильно волновала более раннее поколение реформистских интеллектуалов: отражение в коммунистическом режиме его собственных навязчивых идей и повторение предположения – разделяемого как марксистами, так и многими немарксистами, – что вся политика в конечном итоге связана с экономикой. В ревизионистское десятилетие между 1956 и 1968 годами ближе всего к легальной оппозиции подошла критическая дискуссия, замаскированная в форме рекомендаций по экономической реформе.

Но к середине 1970-х годов любому хорошо информированному наблюдателю советского блока было трудно серьезно воспринимать перспективу экономической реформы изнутри, и не только потому, что язык марксистской экономики рухнул после десятилетий непристойного злоупотребления. С 1973 года экономики Восточной Европы сильно отставали даже от замедленных темпов роста Западной Европы. За исключением краткого периода финансового возрождения богатого нефтью Советского Союза, вызванного повышением цен на энергоносители, экономики советского блока пребывали в невыгодном положении из-за инфляции 70-х и «глобализации» торговли и услуг в 80-х. В 1963 году международная торговля стран СЭВ составляла 12 % от общемирового объема. К 1979 году она снизилась до 9 %, и эта доля продолжала быстро падать[592].

Страны советского блока не могли конкурировать по качеству с индустриальными экономиками Запада; ни одна из них, кроме самого СССР, не имела существенных запасов сырья для поставок на Запад, и потому они не в силах были соперничать даже с неразвитыми странами. Закрытая система СЭВ исключала участие в новых торговых сетях Западной Европы и ГАТТ, а коммунистические государства в любом случае не могли адаптировать свою экономику к мировому уровню цен, не рискуя вызвать ярость внутренних потребителей (что и произошло в Польше в 1976 году).

Повсеместная неэффективность, вызванная идеологией, была парализующим дефектом коммунистической экономики того времени. Из-за упорной концентрации на базовом промышленном производстве для «строительства социализма» советский блок пропустил переход от экстенсивного к интенсивному производству товаров с высокой добавленной стоимостью, которое преобразовало западные экономики в 60-е и 70-е. Вместо этого он остался зависимым от гораздо более ранней модели экономической деятельности, напоминающей Детройт или Рур в 1920-х годах или Манчестер конца XIX века.

В итоге Чехословакия – страна с очень ограниченными ресурсами железа – к 1981 году стала третьим по величине в мире (на душу населения) экспортером стали. До самого конца ГДР планировала постоянно расширяющееся производство устаревших товаров тяжелой промышленности. При наличии выбора никто не хотел покупать чешскую сталь или восточногерманские станки, кроме как по сильно субсидированным ценам, поэтому эти товары производились и продавались в убыток. По сути, экономики советского типа имели отрицательную ценность – сырье, которое они импортировали или извлекали из недр, стоило больше, чем готовые товары, в которые оно трансформировалось.

Даже в тех областях, в которых страны имели некоторое преимущество, советский тип экономики вел к потерям. Так же, как Венгрия была выбрана СЭВ в качестве производителя грузовиков и автобусов, ГДР в 1980-х годах была поставлена перед задачей собирать компьютеры. Но ЭВМ, произведенные в Восточной Германии, были не только ненадежными и устаревшими; централизованная система просто не могла выпускать их в достаточном количестве. К 1989 году Восточная Германия (с населением 16 миллионов) изготавливала в 50 раз меньше компьютеров, чем в Австрия (население: 7,5 миллиона) – а как производитель такой техники Австрия была незначительным игроком на международном рынке. «Некоторое преимущество» в данном случае выходило весьма относительным – ГДР тратила миллионы марок на производство невостребованных товаров, которые на мировом рынке были доступны по более низкой цене и имели лучшее качество.

Большая часть ответственности за все это лежала на врожденных дефектах централизованного планирования. К концу 1970-х годов Госплан, советский центральный орган экономического планирования, имел 40 отделов для различных отраслей экономики и 27 разных экономических министерств. Одержимость количественными целями была абсурдной до такой степени, что переходила в самопародию: Тимоти Гартон Эш приводит в пример «План народного хозяйства для округа Пренцлауэр Берг» (в Восточном Берлине), где было объявлено, что «фонды книг в библиотеках будут увеличены с 350 000 до 450 000 томов. Количество книговыдач нужно увеличить на 108,2 %»[593].

Системы фиксированных цен сделали невозможным подсчет реальных затрат, реакцию на потребности или адаптацию к ограниченности ресурсов. Администраторы на всех уровнях боялись рисковать и вводить новшества, чтобы не сократить валовый выпуск в краткосрочной перспективе. В любом случае, у них не было стимула: они не боялись потерять свою должность, какими бы некомпетентными они ни были, благодаря хорошо известному пристрастию Брежнева к «стабильности кадров» (лозунг с 1971 года и далее). Между тем, чтобы быть уверенными, что они выполнят поставленные сверху цели, мастера и управляющие фабрик всеми силами скрывали от властей резервы материалов и рабочей силы. Таким образом, расточительство и дефицит взаимно поддерживали друг друга.

Предсказуемым эффектом такой системы стало поощрение не только застоя и неэффективности, но и перманентного цикла коррупции. Один из парадоксов социалистического проекта заключается в том, что отсутствие собственности имеет тенденцию порождать больше коррупции, а не меньше. Власть, положение и привилегии нельзя купить напрямую, но их можно получить, вступив в отношения покровительства и клиентелизма. Юридические права заменяются подхалимством, которое должным образом вознаграждается гарантией занятости или продвижением по службе. Чтобы достичь даже скромных и законных целей – медицинского лечения, удовлетворения материальных потребностей, образовательных возможностей, – люди должны обходить закон различными способами, связанными с коррупцией, хоть и незначительной.

Это хорошо объясняет заметный рост цинизма в те годы. Один универсальный пример: тракторные заводы или производители грузовиков не утруждали себя изготовлением достаточного количества запасных частей, потому что им было легче выполнить свои «нормы», производя большие машины – в результате, когда эти большие машины ломались, деталей на замену не находились. Официальные данные содержали только общее количество машин всех видов, произведенных в конкретном секторе, они не говорили, сколько из них оставалось на ходу. Рабочие, конечно, знали ситуацию лучше.

Социалистический общественный договор был остроумно изложен в популярной шутке: «Вы делаете вид, что работаете, мы делаем вид, что платим вам». Многие сотрудники, особенно менее квалифицированные, были заинтересованы в этих соглашениях, которые – в обмен на политическое спокойствие – предлагали социальное обеспечение и низкий уровень давления на рабочем месте. Как гласил, с невольной иронией, официальный «Малый политический словарь» Восточной Германии, «при социализме устраняется противоречие между работой и свободным временем, типичное для капитализма».

Единственные части показательной коммунистической экономики, которые работали относительно эффективно в 1980 году, это высокотехнологичные оборонные отрасли и так называемая «вторая экономика» – черный рынок товаров и услуг. Важность этой «второй экономики», само существование