Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

оппозиционных интеллектуалов съеживалась, когда они оказывались в условиях свободы мысли. Венгр Дьёрдь Конрад, чьи довольно эгоистичные эссе об «Антиполитике» широко ценились в 1980-е, был одним из многих, кто исчез из виду после 1989 года. Другие, как восточногерманская романистка Криста Вольф, хорошо понимали, что именно трудности жизни в коммунистической стране давали писателю и тему, и энергию (а также социальное положение). Это одна из причин, по которой многие интеллектуалы в коммунистических обществах отказывались от эмиграции и изгнания – лучше быть преследуемым и значимым, чем свободным, но ненужным.

Страх невостребованности стоял и за другим соображением – широко распространенной, настойчиво выражаемой идеи срочно «возвращаться» в Европу. Как и цензуру, подобное беспокойство ощущали только интеллектуалы – в основном писатели из западных провинций бывшей империи Габсбургов, где отсталость и неразвитость, навязанные советским режимом, ощущались особенно болезненно. Самым известным выразителем такого настроения был чешский романист и сценарист Милан Кундера, писавший из изгнания в Париже, который видел трагедию Центральной Европы (географический термин, возрожденный явно для того, чтобы подчеркнуть точку зрения Кундеры) в ее захвате чужой, азиатской диктатурой.

Самого Кундеру не очень ценили на родине: его современники с пренебрежением относились к его эмиграции и его популярности, выбрав (по их собственному утверждению) отказ и от того, и от другого. Но его общая идея нашла широкую поддержку, особенно потому, что была адресована западным читателям, которые обвинялись в небрежении и игнорировании «другого» Запада к востоку от их стран. Эту тему Милош поднимал еще в 1950-х годах, когда заметил, что «глава в гипотетической книге о послевоенной польской поэзии должна быть посвящена тому, как над ней иронизировали и даже издевались западноевропейские, и особенно французские, интеллектуалы».

Для Кундеры, который скептически относился к гражданским инициативам вроде Хартии-77, положение чехов при коммунизме было продолжением старой проблемы национальной идентичности и судьбы в сердце Европы, где малые нации и народы всегда находились под угрозой исчезновения. Он чувствовал, что смысл интеллектуального сопротивления внутри страны и за ее пределами заключался в том, чтобы донести эту проблему до международного сообщества, а не тратить время на попытки изменить построенную Москвой «византийскую» империю. Центральная Европа, кроме того, представлялась «судьбой Запада в концентрированной форме». Гавел соглашался: коммунизм был темным зеркалом, которое история держала перед Западом.

Поляки, например Михник, не использовали термин «Центральная Европа» и не говорили так много о «возвращении в Европу» отчасти потому, что, в отличие от чехов, они могли преследовать более близкие, достижимые цели. Это не означает, что поляки и другие не мечтали о том, что однажды разделят выгоды нового Европейского сообщества – сменят развенчанный миф о социализме на успешную басню о «Европе». Но у них были более важные заботы, как мы увидим.

Восточных немцев тоже занимали собственные проблемы. Один из парадоксов Ostpolitik, практикуемой Брандтом и его преемниками, заключался в том, что путем перевода крупных сумм твердой валюты в Восточную Германию и осыпания ГДР признанием, вниманием и поддержкой, западногерманские чиновники непреднамеренно перечеркивали любые шансы на внутренние изменения, включая реформу загрязненной, устаревшей промышленной экономики Восточной Германии. «Строя мосты», объединяя города-побратимы, выражая свое почтение и дистанцируясь от западной критики режимов Восточного блока, государственные деятели Бонна предоставили руководству ГДР ложное чувство стабильности и безопасности.

Более того, «выкупая» политических оппонентов и заключенных, Западная Германия лишала восточногерманскую оппозицию некоторых из самых известных инакомыслящих. Ни одно другое коммунистическое общество не имело западного двойника, говорящего на том же языке. Таким образом, соблазн уехать всегда присутствовал, и «право на передвижение» возглавляло список прав, которые волновали писателей и художников в ГДР. Но многие «внутренние» критики восточногерманского режима не захотели отказываться ни от своей страны, ни от своих старых идей. К концу 1970-х годов ГДР оказалась единственным европейским коммунистическим государством, которое все еще могло похвастаться неформальной и даже внутрипартийной марксистской оппозицией. Все ее самые известные диссиденты нападали на коммунистическую власть с левых позиций – в других странах Восточной Европы их не стали бы слушать и обращать на них внимание, как едко заметил чешский писатель Иржи Пеликан.

Например, Рудольф Баро, которого после многих лет преследований депортировали на Запад в 1979 году, был наиболее известен своим эссе «Альтернатива» – неприкрыто марксистской критикой «реального существующего социализма». Роберт Хавеманн, старый коммунист, которого преследовали и в итоге оштрафовали за выступление в защиту фолк-певца Вольфа Бирманна (высланного на Запад в 1976 году), критиковал правящую партию не за нарушение прав человека, а за предательство ее идеалов и поощрение массового потребления и частной собственности на товары широкого спроса. Вольфганг Харих, ведущая фигура в философских кругах ГДР и давний критик «бюрократического» отклонения режима, столь же яро противостоял «иллюзиям потребительства» и видел задачу правящей партии в перевоспитании населения для борьбы с этими «иллюзиями».

В ГДР, как и в Польше, противостояние коммунизму концентрировалось вокруг церкви. В Германии таким центром был Союз Евангелических церквей (Bundder Evangelischen Kirchen). Здесь новый язык прав и свобод был вписан в христианскую риторику и (опять же, как и в Польше) подкреплен ассоциацией с единственным сохранившимся досоциалистическим институтом. Влияние церкви также объясняет значимость вопроса «мира» в восточногерманских диссидентских кругах.

В других странах Восточной Европы к западным «борцам за мир» и активистам ядерного разоружения относились с большим подозрением. В лучшем случае их считали наивными, но чаще видели в них бездумные орудия советской манипуляции[591]. Вацлав Гавел, например, считал растущее западноевропейское антивоенное движение начала 1980-х годов идеальным средством вовлечения, отвлечения и нейтрализации западной интеллигенции: «мир», настаивал он, не подходит странам, где государство постоянно находится в состоянии войны с обществом. Мир и разоружение в текущих условиях сделают Западную Европу свободной и независимой, в то же время сохранив Восточную Европу под советским контролем. Было ошибкой отделять вопрос «мира» от требования прав и свобод. Или, как выразился Адам Михник, «условием снижения опасности войны служит полное уважение прав человека».

Но в Восточной Германии движение за мир вызвало в обществе большой резонанс. Несомненно, отчасти это объяснялось связями с Западной Германией. Но было и кое-что еще. ГДР – случайно возникшее государство без истории и идентичности – могла с некоторой долей правдоподобия видеть мир или, по крайней мере, «мирное сосуществование» как истинный смысл своего бытия. Но в то же время она была самым военизированным и милитаристским из социалистических государств: с 1977 года в школах Восточной Германии ввели предмет «военное дело», а государственное молодежное движение считалось необычайно военизированным даже по советским меркам. Напряжение, вызванное этим вопиющим парадоксом, нашло выход в оппозиционном движении, которое получило большую часть поддержки благодаря своей концентрации на вопросе мира и разоружения.

В 1962 году восточногерманский режим ввел обязательную военную службу сроком полтора года для всех мужчин в возрасте