Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

от 18 до 50 лет. Но два года спустя он добавил пункт об освобождении: те, кто не хотел идти на военную службу по моральным соображениям, имели возможность присоединиться к Bausoldaten («солдатам-строителям»), альтернативному трудовому подразделению. Хотя прохождение альтернативной службы могло привести к проблемам в дальнейшей жизни, само существование такого варианта означало, что ГДР признавала факт и законность отказа по убеждениям. К 1980 году тысячи восточногерманских мужчин прошли через институт Bausoldaten и представляли значительную потенциальную сеть активистов движения за мир.

Поэтому, когда лютеранские пасторы начали в 1980 году предлагать поддержку и защиту первым активистам движения за мир, им в основном удавалось делать это, не навлекая на себя неодобрение государства. Зарождающееся движение за мир перекинулось из церквей в университеты и неизбежно стало призывать не только к разоружению, но и к праву беспрепятственно озвучивать эти призывы. Таким косвенным образом несогласные восточные немцы с опозданием нашли способ общаться и догонять оппозицию в других странах блока.

Румынам повезло меньше. В ответ на появление Хартии-77 писатель Паул Гома и еще семь румынских интеллектуалов написали письмо поддержки, за которое немедленно подверглись репрессиям. Но в остальном Румыния оставалась такой же молчаливой, как и в предыдущие три десятилетия. Гоме пришлось уехать из страны – и никто не занял его место. За это Запад нес определенную ответственность – даже если бы возникла румынская Хартия-77 или местная версия польской Солидарности (см. главу XIX), вряд ли бы она получила от него существенную поддержку. Ни один президент США никогда не требовал, чтобы диктатор Николаи Чаушеску «позволил Румынии быть Румынией».

Даже Советский Союз предоставлял строго ограниченную свободу действий отдельным интеллектуалам – в основном выдающимся ученым, которые всегда были привилегированной категорией. Биолог Жорес Медведев, чьи разоблачения Лысенко в 1960-х годах долго циркулировали в самиздате, сначала подвергся преследованиям, а затем был лишен гражданства. Он поселился в Великобритании в 1973 году. Но Андрей Сахаров, самый известный в стране физик-атомщик и давний критик режима, оставался на свободе – до тех пор, пока его публичное осуждение вторжения в Афганистан в 1979 году не сделало его присутствие невыносимым. Сахарова было тяжело игнорировать (он получил Нобелевскую премию мира в 1975 году), но и выдворить его из СССР было невозможно – слишком важным человеком он был. Он и его жена Елена Боннэр вынужденно отправились во (внутреннюю) эмиграцию в закрытый город Горький.

Сахаров всегда настаивал на том, что он призывает Советский Союз нести ответственность за ошибки и преследование инакомыслящих, а не стремится к его распаду – такая позиция помещала его где-то между старшим поколением реформаторов коммунизма и новыми центрально-европейскими диссидентами. Других, менее известных и более антикоммунистически настроенных оппонентов наказали гораздо более жестко. Поэтесса Наталья Горбаневская провела три года в тюремной психиатрической больнице, получив диагноз «вялотекущая шизофрения», и таких, как она, были сотни. Владимир Буковский, самый известный из молодых радикалов, провел 12 лет в советских тюрьмах, трудовых лагерях и психиатрических больницах, прежде чем международные протесты привели в 1976 году к его обмену на Луиса Корвалана, чилийского коммуниста.

За исключением таких эпизодических протестов, касающихся отдельных лиц, и согласованной кампании в защиту права советских евреев на эмиграцию, Запад удивительно мало интересовался внутренними делами СССР – в начале 1980-х годов гораздо меньше, чем он занимался внутренней оппозицией в Польше или даже, например, в Чехословакии. В 1983 году Советский Союз вышел из Всемирной психиатрической ассоциации, когда она – с позорным опозданием – наконец начала критиковать его злоупотребления.

Но в любом случае – с внешней помощью или без нее – подавляющее большинство представителей советской интеллигенции не собиралось следовать тем единичным примерам, которые подавала Восточная Европа. Страх, посеянный сталинскими репрессиями, определял моральный ландшафт страны еще три десятилетия после смерти вождя, хотя никто и не говорил об этом открыто, и все, кроме самых бесстрашных критиков, старались оставаться в рамках безопасных тем и формулировок. Они предполагали, и вполне обоснованно, что Советский Союз никуда не денется. Пророками может считаться лишь горстка писателей, таких как Андрей Амальрик, чье эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» впервые было напечатано на Западе в 1970 году и переиздано в расширенном виде десять лет спустя. В отличие от марионеточных режимов в странах по соседству с СССР, Советский Союз к 1983 году существовал уже дольше, чем простиралась память большинства его граждан, и казался в основе своей нерушимым.

Интеллектуальная оппозиция в Центральной Европе мало на что могла непосредственно повлиять. Это никого не удивляло: новый реализм диссидентов эпохи семидесятых означал не только разочарование от осознания провала социализма, но и ясную оценку реалий власти. Более того, осознавались пределы того, чего можно требовать от людей: в своем «Эссе о храбрости» чехословацкий писатель Людвик Вацулик убедительно доказывал, что от простых людей, желающих жить обычной жизнью, не стоит ждать многого. Большинство жило в так называемой моральной «серой зоне», безопасном, хотя и удушающем пространстве, в котором энтузиазм заменялся принятием. Активное, сопряженное с риском сопротивление властям было трудно оправдать, потому что – опять же, большинству простых людей – оно казалось ненужным. От них можно было ожидать максимум «негероических, реалистичных поступков».

Интеллектуалы в основном были заняты беседами друг с другом, а не обращались к обществу в целом. В некоторых случаях они неявно компенсировали свой прежний энтузиазм. Более того, они были наследниками (в некоторых случаях буквально) первого поколения правящего класса социалистического общества – образование и привилегии достаточно эффективно передавались из поколения в поколение, особенно в Польше и Венгрии. Основная масса населения их порой за это не любила. Как и в прошлом, когда они выступали за режимы, которым теперь противостояли, они составляли крошечное меньшинство населения и представляли только себя.

Таким образом, когда Дьёрдь Конрад писал несколько назидательно, что «ни один мыслящий человек не должен желать отстранять других от политической власти, чтобы занять ее для себя», он признавал простую истину – ни один «мыслящий человек» не в состоянии был в тех условиях сделать нечто подобное. Это же понимание мрачных фактов жизни также сформировало фон для настойчивости оппозиции в отношении ненасилия: не только в Чехословакии, где пассивность перед лицом власти имела долгую историю, или в ГДР, где лютеранская церковь оказывала все большее влияние на оппозиционные круги, но даже в Польше, где ненасилие представляло для Михника и других прагматический и этический барьер против опасных и бессмысленных «авантюр».

Достижение новой оппозиции заключалось в другом. На Востоке, как и на Западе, семидесятые и восьмидесятые были временем цинизма. Энергия шестидесятых рассеялась, их политические идеалы утратили моральную достоверность, а действия в общих интересах уступило место расчетам личной выгоды. Налаживая диалог о правах, сосредотачивая внимание на довольно расплывчатой концепции «гражданского общества», настойчиво говоря о замалчивании настоящего и прошлого Центральной Европы – бесстыдно морализируя публично, так