Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

и гражданина в нашей стране и во всем мире». Они сочли нужным подчеркнуть, что Хартия-77 не организация, не имеет уставов или постоянных органов и «не является основой для какой-либо оппозиционной политической деятельности», условие, призванное удержать их действия в рамках чехословацкого права.

Хартия-77 всегда была работой небольшой сети смелых людей, которые не представляли никого, кроме себя: 243 человека подписали первоначальный документ, и к ним присоединился всего 1621 человек (из 15 миллионов населения) в течение следующего десятилетия. Первыми представителями Хартии были Гавел, Иржи Гаек (министр иностранных дел страны при Дубчеке) и пожилой Ян Паточка, ведущий философ Чехословакии. Все они считались изолированными интеллектуалами без общественного положения или влияния, но это не помешало властям яростно отреагировать на их манифест, «антигосударственное, антисоциалистическое, демагогическое, оскорбительное произведение». Отдельных подписантов называли, дословно используя фразы из показательных процессов 1950-х годов: «предатели и ренегаты», «верный слуга и агент империализма», «обанкротившийся политик» и «международный авантюрист». Против подписавших применялись ответные меры и запугивание, включая увольнение с работы, запрет обучения их детей, лишение водительских прав, принудительное изгнание и утрату гражданства, задержание, суд и тюремное заключение.

Жесткое обращение с подписавшими Хартию-77 и мстительное преследование чехословацким правительством нового поколения молодых музыкантов (в частности, рок-группы The Plastic People of the Universe) побудило в апреле 1978 года сформировать группу поддержки, Комитет защиты несправедливо преследуемых (VONS), с целями, схожими с KOR. Ответом пражского режима на этот шаг стал арест шести ведущих активистов VONS, включая Гавела, и суд над ними за подрывную деятельность в следующем году. В октябре 1979 года они были приговорены к тюремному заключению сроком до пяти лет.

После 1968 года все коммунистические режимы (за исключением Румынии Чаушеску) на практике переняли подход Венгрии Кадара. Они уже даже не делали вид, что ждут от подданных подлинной преданности, требуя лишь внешнего, символического повиновения. Одной из целей Хартии, подобно VONS или KOR, было преодоление циничного безразличия собственных сограждан к общественным делам. Гавел, в частности, подчеркивал необходимость лишить правительства удовольствия видеть, как люди бездумно унижаются, чтобы остаться незамеченными. В противном случае, писал он, режим может рассчитывать на «форпост в каждом гражданине». В своем классическом эссе «Сила бессильных» он проиллюстрировал этот тезис примером зеленщика, который ритуально вывешивает в своей витрине табличку «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Некоторые проблемы, волновавшие инакомыслящую интеллигенцию, были лучше, чем другие, способны достичь успеха в работе по преодолению общественной апатии и страха. Надвигающаяся экологическая катастрофа, уже упомянутая в главе XV, была одной из них. В Словакии, согласно собственным данным режима, 45 % из 3500 миль местных рек были «опасно» загрязнены в 1982 году. В восточной части республики 4/5 колодезной воды были непригодны для потребления человеком. Это было в значительной степени связано с чрезмерным использованием удобрений в колхозах региона, что привело к отравлению почвы и неурожаям, подобным тем, что наблюдались в черноземных районах Советского Союза.

К началу 1980-х годов в Северной Богемии было зафиксировано самое сильное загрязнение воздуха в Европе из-за использования (дешевого) бурого угля в промышленности и производстве энергии. Из 73,5 млрд кВтч электроэнергии, вырабатываемой в регионе, 64 млрд приходилось на электростанции, сжигающие это топливо с высоким содержанием серы. В результате к 1983 году около 35 % всех чешских лесов погибли или погибали, а треть всех чешских водотоков были слишком загрязнены даже для промышленного использования. В самой Праге правительству пришлось создать специальную больничную службу, занимающуюся респираторными заболеваниями детей. Иван Клима в коротком рассказе под названием «Рождественский заговор» описал, как вышел на улицы чешской столицы: «Темный, холодный туман пах дымом, серой и раздражительностью».

При социализме окружающую среду загрязняло государство. Но страдало общество, и загрязнение, таким образом, стало предметом, который волновал всех. В нем также имелась и скрытая политическая составляющая: причина, по которой было так трудно защитить окружающую среду, заключалась в том, что никто не интересовался возможностью принять превентивные меры. Только эффективные и последовательно внедренные официальные санкции могли бы обеспечить улучшения, и они должны были бы исходить от той же власти, которая изначально поощряла эти самые выбросы. Любой управляющий фабрикой или фермой, достаточно неосмотрительный, чтобы рискнуть своими плановыми показателями, применив по собственной инициативе меры по контролю над загрязнением, оказался бы в серьезной беде. Коммунистическая экономическая система изначально губительно влияла на окружающую среду, и все больше людей начинали это понимать[587].

Писателей и ученых вполне обоснованно заботила цензура. Препятствия к публикации или исполнению произведений значительно различались в разных коммунистических странах. В Чехословакии с 1969 года власти были откровенно репрессивными: там не только исключили тысячи мужчин и женщин из печати или публичных выступлений, но очень широкий спектр тем, лиц и событий не мог быть даже упомянут. В Польше, напротив, католическая церковь и ее институты и газеты предоставляли своего рода полузащищенное пространство, в котором могла практиковаться определенная степень литературной и интеллектуальной свободы, хотя и осторожно.

Здесь, как и в Венгрии, проблема часто заключалась в самоцензуре. Чтобы обеспечить себе доступ к аудитории, интеллектуалы, художники или ученые всегда испытывали искушение адаптировать свою работу, урезать или сократить аргументы в ожидании вероятных официальных возражений. Профессиональные и даже материальные выгоды такого приспособления не следует игнорировать в обществах, где культура и искусство воспринимались очень серьезно, но моральная цена самоуважения могла быть значительной. Как писал Гейне 150 лет назад, в терминах, которые многие восточноевропейские интеллектуалы сразу бы поняли, «эти палачи мысли делают из нас преступников. Ибо автор… часто совершает детоубийство: он убивает свое собственное дитя-мысль в безумном ужасе перед разумом цензора».

Это был один из видов частичного соучастия. Молчание – внутренняя эмиграция в виде «кетмана»[588] в «Порабощенном разуме» Чеслава Милоша – был еще одним. Но те, кто высказывался, распространяя свои работы нелегально, сталкивались с мрачной перспективой почти полной невидимости, с тем, что их идеи и их искусство будут восприняты только крошечной, закрытой аудиторией. Они испытывали в лучшем случае то, что один чешский интеллектуал мрачно назвал «онанистическим удовлетворением» от публикации самиздата для таких же двух тысяч интеллектуалов, пишущих таким же образом.

Более того, смелость сама по себе не гарантирует качества. Нонконформистский, оппозиционный и часто опасный аспект нелегальной литературы придавал ей (особенно среди ее поклонников на Западе) ауру романтики и иногда преувеличенную значимость. Оригинальные и радикальные идеи действительно могли расцвести и развиваться в разлагающейся компостной куче советского блока: сочинения Гавела и Михника – лучшие, но далеко не единственные примеры этого, «Цветы зла»[589] коммунизма[590]. Но у многих других нелегальность не была гарантией качества. Нет «музы цензуры» (Джордж Штайнер). То, что режим вас не любил, не значит, что вы были талантливы.

Таким образом, репутация даже некоторых из самых известных