Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

которой не могло быть официально признано, свидетельствовало о печальном состоянии первой. В Венгрии к началу 1980-х годов, по оценкам, всего 84 000 ремесленников – работающих исключительно в частном секторе – удовлетворяли почти 60 % местного спроса на услуги, охватывая спектр от ремонта сантехники до проституции.

Добавьте к этому частное крестьянское производство, а также государственные ресурсы (кирпичи, медная проволока, гарнитура), «перенаправленные» для использования рабочими на частных предприятиях, и можно увидеть, что коммунизм советского образца – во многом как и итальянский капитализм – полагался в своем выживании на параллельную экономику[594]. Эта связь была симбиотической: коммунистическое государство могло поддерживать свою монополию, только перенаправляя в частную сферу все виды деятельности и потребности, которые оно не в силах было ни отменить, ни удовлетворять, в то время как «вторая экономика» зависела от официальной в плане ресурсов, но прежде всего в плане неэффективности государственного сектора, который гарантировал ей рынок и искусственно повышал ее стоимость, а значит, и прибыль.

Экономическая стагнация сама по себе была постоянным упреком притязаниям коммунизма на превосходство над капитализмом. И если не стимулом к оппозиции, то, безусловно, источником недовольства. Для большинства людей, живших при социализме в эпоху Брежнева, с конца 1960-х до начала 1980-х, будни уже не определялись террором или репрессиями. Но они были серыми и унылыми. Люди все меньше и меньше рожали детей, зато пили больше – годовое потребление спиртных напитков на душу населения в Советском Союзе выросло в четыре раза за эти годы – и умирали молодыми. Общественная архитектура в коммунистическом социуме была не только эстетически непривлекательной, она была некачественной и неудобной, верным зеркалом убогого авторитаризма самой системы. Как однажды заметил один таксист из Будапешта автору этой книги, указывая на тесные ряды сырых, грязных многоквартирных домов, которые уродовали окраины города: «Мы живем в них. Типичное коммунистическое здание – летом жарко, зимой очень холодно».

Квартиры, как и многое другое в советском блоке, были дешевыми (плата в среднем составляла 4 % от типичного семейного бюджета в СССР), потому что экономика регулировалась не ценой, а дефицитом. Это имело свои преимущества для властей – произвольное распределение дефицитных товаров помогало поддерживать лояльность, – но несло в себе серьезный риск, который большинство коммунистических лидеров прекрасно понимали. С тех пор как к концу шестидесятых стало ясно, что обещания «социализма» больше не обеспечивают лояльности режиму, правители-коммунисты решили вместо этого относиться к своим подданным как к потребителям и заменить (социалистическую) утопию завтра материальным изобилием сегодня.

Этот выбор был сделан вполне осознанно. Как сказал в октябре 1970 года, обращаясь к Идеологической комиссии своей партии Василь Биляк, чешский сторонник жесткой линии, сыгравший важную роль в приглашении Советов вторгнуться в его страну в 1968 году: «[В 1948 году] в витринах магазинов у нас висели плакаты о том, как будет выглядеть социализм, и это находило в людях отклик. Тогда царило другое настроение, было другое историческое время. Сегодня мы не можем вывешивать плакаты о том, как будет выглядеть социализм, сегодня витрины магазинов должны быть полны товаров, чтобы мы могли доказать, что мы движемся к социализму и что он у нас есть»[595].

Потребительство, таким образом, должно было поощряться как свидетельство успеха социализма. Это было не то, что имел в виду Хрущев на знаменитых «кухонных дебатах» с Никсоном в 1959 году, заверяя американского вице-президента, что коммунизм превзойдет капитализм в обозримом будущем. Биляк – как и Кадар в Венгрии – не питал таких иллюзий. Он не возражал, чтобы коммунизм был бледной имитацией капитализма, пока предлагаемые товары удовлетворяют потребителей. Эрих Хонеккер из Восточной Германии, сменивший непопулярного Вальтера Ульбрихта на посту лидера партии в 1971 году, также намеревался предложить гражданам ГДР скромную адаптацию «чуда» Западной Германии 1950-х годов.

Эта стратегия некоторое время имела определенный успех. Уровень жизни в Чехословакии, Венгрии и Польше улучшился в 1970-х годах, по крайней мере, если судить по розничному потреблению. Количество автомобилей и телевизоров – знаковых товаров длительного пользования той эпохи – неуклонно росло: в Польше число частных автомобилей на душу населения увеличилось в четыре раза между 1975 и 1989 годами. К концу 1980-х годов на каждые десять человек в Венгрии приходилось четыре телевизора; в Чехословакии цифры были схожими. Если покупатели были согласны на низкое качество, невыразительный стиль и небольшой выбор, они обычно могли найти то, что хотели, в официальных магазинах или через «частный» сектор. Однако в Советском Союзе такие «необязательные» товары было труднее найти – и стоили они дороже.

То же самое касалось предметов первой необходимости. В марте 1979 года покупателю в Вашингтоне, округ Колумбия, пришлось бы работать 12,5 часа, чтобы позволить себе условную «корзину» основных продуктов питания (сосиски, молоко, яйца, картофель, овощи, чай, пиво и т. д.). Подобная корзина «стоила» бы 21,4 рабочих часа в Лондоне, но 42,3 рабочих часа в Москве, несмотря на высокий уровень субсидий[596]. Более того, советский или восточноевропейский потребитель должен был тратить гораздо больше времени на поиск и покупку продуктов питания и других товаров. Если измерять в часах и усилиях, а не в рублях, кронах или форинтах, жизнь при коммунизме выходила дорогой и изнурительной.

Проблема с определением коммунизма по его успеху в удовлетворении частных потребителей заключалась в том, что вся экономика ориентировалась, как отмечалось выше, на крупномасштабное производство промышленного оборудования и сырья. За исключением продуктов питания, коммунистические экономики не изготавливали то, что хотели потребители (и они также были не очень эффективны в выпуске продуктов питания – Советский Союз давно стал нетто-импортером зерна, утроив объем импорта только в промежутке между 1970 и 1982 годами). Единственным способом обойти это препятствие становился ввоз потребительских товаров из-за рубежа, но за них приходилось платить твердой валютой. Последнюю можно было приобрести только за счет экспорта: но за исключением советской нефти, мировой рынок мало что мог использовать из социалистической продукции, если только она не продавалась с большой скидкой, а во многих случаях и скидка не помогала. На практике единственным способом заполнить полки на Востоке было занять деньги у Запада.

Запад, конечно, был рад угодить. МВФ, Всемирный банк и частные банкиры были рады предоставить кредиты странам советского блока: Красная армия выступала гарантией стабильности, а коммунистические чиновники искажали объемы производства и ресурсы своих стран, чтобы выглядеть убедительнее[597]. Только за 1970-е годы задолженность Чехословакии в твердой валюте выросла в 12 раз. Задолженность Польши в твердой валюте увеличилась примерно на 3000 %, поскольку первый секретарь Герек и его коллеги поглощали субсидированные западные товары, вводили дорогие новые программы социального страхования для крестьян и замораживали цены на продукты питания на уровне 1965 года.

Как только заимствования достигли этих уровней, снизить их объем стало очень трудно. Герек поднял цены на продукты питания в 1976 году, чем