Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

«Новая» холодная война опять открыла перспективу кошмара, очевидно несоразмерного всем поставленным на карту вопросам – или намерениям большинства участников. В Западной Европе антиядерное движение за мир пережило возрождение, усиленное новым поколением «зеленых» активистов. В Великобритании восторженная и решительно английская смесь феминисток, защитников окружающей среды и анархистов вместе со своими друзьями и родственниками организовала длительную осаду ракетного полигона в Гринхэм-Коммон – к недоумению его многострадального американского гарнизона.

Наибольшее сопротивление возникло в Западной Германии, где социал-демократическому канцлеру Гельмуту Шмидту пришлось уйти в отставку после того, как левое крыло его собственной партии проголосовало против новых ракет, которые затем были одобрены и установлены его христианским демократом-преемником Гельмутом Колем[608]. Многие немцы все еще дорожили миражом безъядерной нейтральной зоны в Центральной Европе, и видные западногерманские Зеленые и социал-демократы присоединили свои голоса к официальным призывам Восточной Германии против ядерного оружия, – на демонстрации в Бонне в октябре 1983 года бывший канцлер Вилли Брандт призвал сочувствующую толпу из 300 000 человек потребовать, чтобы их правительство в одностороннем порядке отказалось от любых новых ракет. Так называемое «Крефельдское воззвание» против размещения крылатых ракет и «Першингов» в Федеративной Республике собрало 2,7 миллиона подписей.

Ни вторжение в Афганистан, ни «состояние войны» в Польше не вызвали сопоставимой обеспокоенности в Западной Европе даже в официальных кругах (действительно, первой реакцией канцлера Гельмута Шмидта на объявление Ярузельским военного положения была отправка высокопоставленного личного представителя в Варшаву в феврале 1982 года, чтобы помочь преодолеть польскую «изоляцию»[609]). Что касается «миротворцев», то их гораздо меньше беспокоили репрессии в Варшаве, чем воинственная риторика, исходившая из Вашингтона. Хотя решение НАТО о размещении новых ракет сопровождалось предложением провести переговоры по сокращению такого оружия (так называемый «двойной» подход), становилось все более очевидным, что США при своем новом президенте приняли иную, агрессивную стратегию.

Во многом воинственные настроения в Вашингтоне не выходили за рамки риторики – когда Рональд Рейган требовал, чтобы «Польша была Польшей», или называл Москву «империей зла» (в марте 1983 года), он играл на внутреннюю аудиторию. В конце концов, он же инициировал переговоры о сокращении ядерных вооружений и предлагал вывести свои собственные ракеты средней дальности, если Советы демонтируют свои. Но Соединенные Штаты действительно приступили к крупной программе перевооружения. В августе 1981 года Рейган объявил, что США будут накапливать нейтронные бомбы. Ракетная система MX, нарушающая Договоры об ограничении стратегических вооружений, была анонсирована в ноябре 1982 года, а через пять месяцев последовала Стратегическая оборонная инициатива («Звездные войны»), вызвавшая протест Советского Союза, убедительно заявлявшего, что она нарушает Договор по противоракетной обороне 1972 года. Официальная военная помощь и тайная поддержка, направляемые в Афганистан и Центральную Америку, неуклонно увеличивались. В 1985 году расходы США на оборону выросли на 6 %, что стало беспрецедентным скачком в мирное время[610].

Еще в сентябре 1981 года Рейган предупреждал, что без прозрачного, контролируемого соглашения по ядерному оружию начнется гонка вооружений, и если она будет, то США ее выиграют. Так и оказалось. Задним числом наращивание американской обороны стало рассматриваться как хитроумный рычаг, который обанкротил и в конечном итоге сломал советскую систему. Однако это не совсем так. Советский Союз с трудом мог позволить себе гонку вооружений, которую он начал еще в 1974 году. Но банкротство не поставило бы коммунизм на колени само по себе.

«Вторая холодная война» и демонстративная воинственность Америки, несомненно, увеличили нагрузку на скрипучую и неэффективную систему. Советский Союз построил военную машину, которая победила Гитлера, заняла половину Европы и на протяжении 40 лет могла противостоять Западу в сфере оружия – но ужасной ценой. На пике 30–40 % советских ресурсов направлялось на военные расходы, что в четыре-пять раз превышало американскую долю. Для многих советских экспертов уже было очевидно, что их страна не может бесконечно нести такое бремя. В долгосрочной перспективе экономический счет за это многолетнее наращивание военной мощи предстояло оплатить.

Но в краткосрочной перспективе, по крайней мере, международная напряженность, вероятно, помогла укрепить режим. Советский Союз мог быть потемкинской деревней размером с континент – «Верхней Вольтой с ракетами» по выразительному описанию Гельмута Шмидта, – но у него действительно были эти ракеты, и они придавали определенный статус и уважение их владельцам. Более того, стареющие советские лидеры, в частности директор КГБ Юрий Андропов, очень серьезно относились к американской угрозе. Как и их коллеги в Вашингтоне, они действительно верили, что другая сторона готовится первой начать ядерную войну. Жесткая линия Рейгана и, в частности, его Стратегическая оборонная инициатива сделали старое советское руководство еще менее склонным к компромиссу.

Реальная военная дилемма, с которой столкнулись советские лидеры, находилась не в Европе и не в Вашингтоне, а в Кабуле. Несмотря на поздно обнаруженную чувствительность Джимми Картера к советским стратегическим амбициям, вторжение в Афганистан в 1979 году не открыло новый фронт в стратегической борьбе коммунизма со свободным миром. Оно было рождено, скорее, внутренним беспокойством. Советская перепись 1979 года выявила удивительный рост (в основном мусульманского) населения советской Средней Азии. В советском Казахстане и республиках, прилегающих к афганской границе – Туркменистане, Узбекистане и Таджикистане, – численность населения выросла более чем на 25 % с 1970 года. В следующее десятилетие, в то время как население Украины выросло всего на 4 %, в Таджикистане оно увеличилось почти вдвое. Европейская часть России, как казалось ее лидерам, находилась под демографической угрозой со стороны своих внутренних меньшинств: как признал больной Леонид Брежнев на XXVI съезде партии в феврале 1981 года, все еще оставались «национальные вопросы», которые требовали решения.

Если бы оккупация Афганистана привела к установлению безопасного, дружественного режима в Кабуле, советские лидеры могли бы записать на свой счет двойной успех. Они бы подтвердили неустойчивое присутствие Москвы на Среднем Востоке, одновременно послав «ясный сигнал» новому поколению советских мусульман, соблазненных мечтами о независимости. Но Советы, конечно, потерпели неудачу в Афганистане. Брежнев, Громыко и их генералы проигнорировали не только уроки Вьетнама, повторив многие ошибки американцев; они также забыли о собственных неудачах царской России в том же регионе 80 лет назад. Вместо этого катастрофическая попытка СССР сохранить марионеточный режим на незнакомой, враждебной территории вызвала непримиримую оппозицию партизан и фанатиков (моджахедов), вооружаемых и финансируемых из-за рубежа. И вместо того, чтобы «решить» национальные вопросы империи, она только разожгла их: поддерживаемые Советским Союзом «марксистские» власти в Кабуле мало что сделали для укрепления позиций Москвы в исламском мире, как дома, так и за рубежом.

Короче говоря, Афганистан стал катастрофой для Советского Союза. Его травмирующее воздействие на поколение солдат-срочников проявится лишь позже. К началу 1990-х годов подсчитали, что каждый пятый ветеран афганских войн был закоренелым алкоголиком; в постсоветской России многие из остальных, не имея возможности найти постоянную работу, перешли в крайне правые националистические организации. Но задолго до этого даже сами советские лидеры смогли увидеть масштаб своей ошибки. Помимо потерь людей