Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

и здоровью, так и Горбачеву пришлось признать масштабы проблем своей страны. Неуклюжесть, лживость и цинизм людей, ответственных как за катастрофу, так и за попытку ее скрыть, нельзя было списать со счетов как прискорбное извращение советских ценностей: это и были советские ценности, как начинал понимать советский лидер.

Осенью 1986 года Горбачев сменил курс. В декабре того же года Андрей Сахаров, самый известный в мире диссидент, был освобожден из-под домашнего ареста в Горьком (Нижний Новгород), что стало предвестником масштабного освобождения советских политзаключенных, которое началось в следующем году. Цензуру смягчили – в 1987 году состоялась долгожданная публикация книги Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» (спустя 26 лет после того, как идеологический комиссар партии М. А. Суслов предсказал, что ее не опубликуют в течение «двух или трех столетий»). Спецслужбам приказали прекратить глушение иностранных радиопередач. А Генеральный секретарь КПСС выступил перед Центральным комитетом партии в январе 1987 года по телевидению, желая через головы партийных консерваторов напрямую обратиться к нации с речью в поддержку расширения демократии.

В 1987 году у более чем 90 % советских семей дома был телевизор, и тактика Горбачева сперва имела поразительный успех: создав де-факто публичную сферу для полуоткрытых дебатов о бедах страны и разрушив монополию правящей касты на информацию, он заставил партию последовать его примеру. Доселе молчаливые реформаторы внутри системы получили возможность без опаски высказаться и оказывать Горбачеву свою поддержку. В 1987–1988 годы генеральный секретарь, почти во вред себе, создавал общенациональный фронт сторонников перемен.

Возникли неформальные организации: в частности, «Клуб Перестройка», созданный в Московском математическом институте в 1987 году, который, в свою очередь, дал жизнь «Мемориалу»[615], члены которого посвятили себя «сохранению живой памяти о жертвах» сталинского прошлого. Первоначально ошеломленные самим фактом собственного существования – в конце концов, Советский Союз все еще был однопартийной диктатурой, – такие организации вскоре расцвели и размножились. К 1988 году поддержка Горбачева все больше исходила не от партии, а от недавно возникшего общественного мнения страны.

Логика реформаторских целей Горбачева и его решение обратиться к нации вопреки своим критикам из числа консерваторов-аппаратчиков изменили динамику перестройки. Начав как реформатор внутри правящей партии, ее генеральный секретарь теперь все больше работал против нее или, по крайней мере, пытался обойти сопротивление партии переменам. В октябре 1987 года Горбачев впервые публично заговорил о сталинских преступлениях и предупредил, что, если партия не будет отстаивать реформы, она потеряет свою ведущую роль в обществе.

На партийной конференции в июне 1988 года он вновь подтвердил свою приверженность реформам и смягчению цензуры и призвал к подготовке открытых (т. е. конкурентных) выборов членов Съезда народных депутатов на следующий год. В октябре 1988 года он понизил в должности некоторых из своих ведущих оппонентов – в частности, Егора Лигачева, давнего критика, – и сам был избран Председателем Верховного Совета (т. е. главой государства), сместив Андрея Громыко, последнего из динозавров. Внутри партии он все еще сталкивался с сильной оппозицией, но в стране в целом его популярность была на пике, и поэтому он мог двигаться вперед – а другого пути у него и не было[616].

Голосование в мае – июне 1989 года оказалось первыми более или менее свободными выборами в Советском Союзе с 1918 года. Они не были многопартийными – это произошло только в 1993 году, к тому времени Советский Союз уже давно исчез, – и результат оставался во многом предопределенным, поскольку большое число мандатов распределялось между членами партии, а конкуренция внутри нее была запрещена, но в итоге на Съезде оказалось немало независимых и критически настроенных депутатов. Его заседания смотрели около 100 миллионов телезрителей, и требования Сахарова и других о дальнейших изменениях – в частности, о лишении все более дискредитированной партии ее привилегированного положения – не могли быть отброшены в сторону даже Горбачевым, изначально не настроенным на такие изменения. Монополия коммунистов на власть ускользала, и с одобрения Горбачева Съезд должным образом проголосовал в следующем феврале за исключение из советской конституции ее ключевого пункта – шестой статьи, отводившей КПСС «ведущую роль»[617].

Ход советских внутренних перемен с 1985 по 1989 год облегчал серьезный сдвиг в советской внешней политике под руководством Горбачева и его нового министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе. С самого начала Горбачев ясно продемонстрировал свою решимость снять с СССР часть бремени, по крайней мере, наиболее тяжелых военных расходов. В течение месяца после прихода к власти он остановил развертывание советских ракет и предложил открытые переговоры по ядерным силам, начав с идеи, чтобы обе сверхдержавы вдвое сократили стратегические арсеналы. К маю 1986 года, после удивительно успешной встречи на высшем уровне с Рейганом в Женеве (первой из пяти таких беспрецедентных встреч), Горбачев согласился исключить американские «системы передового базирования» из переговоров по стратегическим вооружениям, если это поможет начать процесс.

Затем последовал второй саммит в Рейкьявике в октябре 1986 года, на котором Рейган и Горбачев, хотя и не смогли достичь соглашения по ядерному разоружению, тем не менее заложили основу для будущего успеха. К концу 1987 года Шеварднадзе и госсекретарь США Джордж Шульц разработали Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, подписанный и ратифицированный в следующем году. Этот Договор, основанный на более раннем предложении Рональда Рейгана о «нулевом варианте», означал советское признание того, что ядерная война в Европе не будет иметь победителя, и послужил прологом к еще более важному договору, подписанному в 1990 году, строго ограничивающему присутствие и действия обычных вооруженных сил на европейской территории.

С точки зрения Вашингтона, уступки Горбачева в сфере вооружений, естественно, выглядели как победа Рейгана – и, в контексте игры с нулевой суммой, которую исповедовали стратеги холодной войны, как поражение Москвы. Но для Горбачева, отдававшему приоритет внутренним делам, обеспечение более стабильной международной обстановки было само по себе победой. Это дало ему время и поддержку, необходимые для реформ внутри страны. Истинное значение последовательности встреч и соглашений заключалось в советском признании того, что военная конфронтация за рубежом не только обходится слишком дорого, но и неэффективна: как выразился Горбачев в октябре 1986 года в ходе визита во Францию, «идеология» не могла служить основой внешней политики.

Эти взгляды отражали советы, которые он начал получать от нового поколения советских экспертов по международным делам, в частности, от своего коллеги Александра Яковлева, которому стало ясно, что СССР может успешнее осуществлять контроль над своими международными связями путем хорошо рассчитанных уступок, а не бесплодной конфронтации. Внешняя политика, в отличие от неразрешимых проблем внутри страны, была той сферой, над которой Горбачев имел прямой контроль и, таким образом, мог надеяться на немедленные улучшения. Более того, строго великодержавное измерение советских внешних связей не следует преувеличивать: Горбачев придавал своим отношениям с Западной Европой по меньшей мере столько же значения, сколько и отношениям