Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

краткосрочной перспективе дефицит должен был только усилиться, если все потянутся к региональной самодостаточности и даже к местной бартерной экономике. С другой стороны, «рынок» нельзя было просто объявить. Само слово представляло собой серьезные политические риски в обществе, где «капитализм» официально подвергался резкой критике и порицанию на протяжении десятилетий (сам Горбачев избегал всякого упоминания рыночной экономики до конца 1987 года, и даже тогда говорил только о «социалистическом рынке»).

Реформаторский инстинкт подсказывал компромисс: экспериментировать с созданием (сверху) нескольких привилегированных предприятий, освобожденных от бюрократических обременений и обеспеченных надежными поставками сырья и квалифицированной рабочей силы. Они, как считалось, послужат успешными и даже прибыльными моделями для других, похожих организаций: целью стала контролируемая модернизация и прогрессивная адаптация к ценообразованию и производству в соответствии со спросом. Но такой подход был заранее обречен в силу своей главной предпосылки: что власти смогут создавать эффективные предприятия административным указом.

Закачивая скудные ресурсы в несколько образцовых совхозов, заводов, фабрик или служб, партия действительно смогла создать временно жизнеспособные и даже условно прибыльные единицы, но только ценой больших субсидий и за счет недопоставок на другие, менее везучие, предприятия. Результатом стало еще большее количество проблем и разочарования. Тем временем управляющие совхозами и местные директора, не зная, куда дует ветер, делали ставки на возвращение плановых норм и запасали все, что могли достать, на случай нового ужесточения централизованного контроля.

Критиковавшие Горбачева консерваторы были хорошо знакомы с этой историей. Каждая советская программа реформ с 1921 года начиналась одинаково и выдыхалась по тем же причинам – еще с НЭПа. Серьезные экономические реформы подразумевали ослабление контроля или отказ от него. Это не только с первых шагов усугубляло проблемы, которые предполагалось решить, но и означало именно это: потерю контроля. Но коммунизм не мог существовать без контроля – на самом деле коммунизм и был контролем: контролем экономики, знаний, движения, мнения и людей. Все остальное было диалектикой, а диалектика – как объяснил ветеран-коммунист молодому Хорхе Семпруну в Бухенвальде – «это особое мастерство – всегда выходить сухим из воды»[612].

Вскоре Горбачеву стало очевидно, что для того чтобы выйти сухим из воды, борясь с проблемами советской экономики, он должен признать, что советскую экономическую головоломку нельзя решать изолированно. Это был всего лишь симптом более крупной проблемы. Советским Союзом управляли люди, которые имели корыстный интерес в сохранении политических и институциональных рычагов командной экономики, ее повсеместные мелкие изъяны и коррумпированность были источником их авторитета и власти. Для того чтобы партия могла реформировать экономику, ей сначала нужно было реформировать саму себя.

Эта идея тоже не отличалась новизной – периодические чистки при Ленине и его преемниках обычно проходили под схожими лозунгами. Но времена изменились. Советский Союз, каким бы репрессивным и отсталым он ни был, уже не соотносил себя с убийственной тоталитарной тиранией. Благодаря крупным жилищным проектам Хрущева большинство советских семей теперь жили в собственных квартирах. Уродливое и неэффективное, это дешевое жилье тем не менее предоставляло простым людям определенную степень приватности и безопасности, неизвестную предыдущим поколениям: им больше не нужно было бояться доносчиков и жить в ожидании того, что их выдадут властям свои же соседи или родственники. Эпоха террора закончилась для большинства людей, и, по крайней мере, для поколения Горбачева возвращаться ко времени массовых арестов и партийных чисток казалось немыслимым.

Чтобы вырваться из мертвой хватки партийного аппарата и продвинуть свои планы экономической реструктуризации, генеральный секретарь прибег к «гласности» – «открытости»: официальному поощрению публичного обсуждения тщательно ограниченного круга тем. Заставляя людей глубже осознавать надвигающиеся перемены и усиливая общественные ожидания, Горбачев ковал рычаг, с помощью которого он и его сторонники могли бы ослабить официальное сопротивление его планам. Этот прием тоже не был нов, к нему прибегали еще цари-реформаторы. Но особенно очевидной необходимость официальной открытости стала для Горбачева после катастрофических событий 26 апреля 1986 года.

В тот день, в 1:23 ночи, взорвался один из четырех огромных графитовых реакторов на атомной электростанции в Чернобыле (Украина), выбросив в атмосферу 120 миллионов кюри радиоактивных веществ – более чем на два порядка больше совокупного объема радиации от сброшенных на Хиросимы и Нагасаки бомб. Шлейф радиоактивных осадков потянулся на северо-запад в Западную Европу и Скандинавию, достигнув Уэльса и Швеции – воздействию радиации подверглись около пяти миллионов человек. Помимо 30 спасателей, погибших на месте, около 30 000 человек умерли позже, от вызванных радиацией осложнений, включая более 2 000 жертв рака щитовидной железы из числа местных жителей.

Чернобыль был не первой экологической катастрофой Советского Союза. В Челябинске-40, секретном исследовательском полигоне недалеко от Екатеринбурга на Урале, в 1957 году взорвался резервуар с ядерными отходами, серьезно загрязнив территорию шириной 8 км и длиной 100 км. 76 миллионов кубических метров радиоактивных отходов вылилось в уральскую речную систему, загрязнив ее на десятилетия. 10 000 человек в конечном итоге эвакуировали, а 23 деревни снесли бульдозерами. Реактор в Челябинске относился к первому поколению советских атомных объектов и был построен подневольным трудом в 1948–1951 годах[613].

Другие антропогенные экологические катастрофы сопоставимого масштаба включали загрязнение озера Байкал, уничтожение Аральского моря, сброс в Северный Ледовитый океан и Баренцево море сотен тысяч тонн списанных атомных военно-морских судов и их радиоактивного содержимого, и загрязнение диоксидом серы при производстве никеля территории размером с Италию вокруг Норильска в Сибири. Эти и другие экологические катастрофы – прямой результат безразличия, плохого управления и советского экстенсивного подхода к природным ресурсам. Они были рождены культурой секретности. Взрыв в Челябинске-40 официально не признавался многие десятилетия, хотя он произошел в нескольких километрах от крупного города – того же, где в 1979 году несколько сотен человек погибли от сибирской язвы, утечка которой произошла с завода по производству биологического оружия в центре города[614].

О проблемах с ядерными реакторами СССР хорошо знали инсайдеры: два отдельных доклада КГБ, датированных 1982 и 1984 годами, предупреждали о «некачественном» оборудовании (поставленном из Югославии) и серьезных недостатках в реакторах № 3 и 4 Чернобыля (именно последний взорвался в 1986 году). Но так же, как эта информация держалась в секрете (и никаких мер не принималось), так и первой инстинктивной реакцией партийного руководства на взрыв 26 апреля было молчание – между тем на тот момент во всей стране действовало 14 станций чернобыльского типа. Первое признание Москвой некоего чрезвычайного происшествия состоялось лишь через четыре дня после события, причем официальное сообщение состояло всего из двух предложений.

Но долго держать Чернобыль в тайне было нельзя: международная тревога и неспособность Советов предотвратить ущерб вынудили Горбачева сначала сделать публичное заявление (через две недели после взрыва), признав произошедшее частично – не целиком, – а затем попросить помощи у других стран. И так же, как его сограждане впервые публично осознали глубину некомпетентности властей и их безразличия к жизни