Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

опубликованное в газете «Советская Россия» 13 марта 1988 года, в котором ленинградская учительница Нина Андреева гневно предупреждала (достаточно обоснованно, как выяснилось), что новые реформы неизбежно приведут страну обратно к капитализму. С другой стороны, Горбачев никогда не пользовался безусловной поддержкой радикальных реформаторов, которые все больше разочаровывались в его явной нерешительности. Одна из слабостей Горбачева заключалась в необходимости занимать по возможности центральное положение, чтобы сохранить контроль над событиями: он поощрял новые идеи, но затем снова скатывался в объятия партийных консерваторов, как раз в то время, когда радикальные реформаторы, такие как Яковлев или Борис Ельцин, давили на него, чтобы он шел дальше. Эти колебания, кажущееся нежелание Горбачева настаивать на логике собственных инициатив и его настойчивое требование не заходить слишком далеко или двигаться не слишком быстро, оставили многих из его ранних поклонников разочарованными.

Проблема была в том, что, отказавшись от монополии партии на власть и инициативу, Горбачев соразмерно уменьшил и свое собственное влияние. Теперь ему приходилось создавать тактические союзы и балансировать между крайними позициями других. Такая печальная необходимость знакома демократическим политикам. Но в глазах нации, привыкшей к 70 годам диктатуры, такие маневры делали Горбачева слабым. С первых месяцев 1989 года популярность советского президента неуклонно падала, судя по опросам общественного мнения. К осени 1990 года Горбачев пользовался поддержкой всего 21 % населения[621].

Горбачев лишился поддержки задолго до своего падения. Но только дома: в мире же процветала «горбимания». Во время все более частых визитов Горбачева за границу его чествовали западноевропейские политики и приветствовали восторженные толпы. В конце 1988 года Маргарет Тэтчер – одна из самых ярых поклонниц Горбачева – объявила, что холодная война «закончена». Жителям Восточной Европы это заявление могло показаться немного преждевременным, но и там Михаил Горбачев пользовался невероятной популярностью.

В «народных демократиях» внутриполитические терзания советского лидера, хотя и должным образом отмеченные, значили меньше, чем его внешнеполитические заявления, в частности широко освещавшаяся речь в Организации Объединенных Наций 7 декабря 1988 года. После объявления об односторонних сокращениях советских обычных вооруженных сил в Европе Горбачев сообщил своей аудитории, что «Свобода выбора является универсальным принципом. Не должно быть никаких исключений». Это было больше, чем просто отказ от «доктрины Брежнева»: признание того, что Москва не будет использовать силу, чтобы навязать свою версию «социализма» братским государствам. Шагом Горабчева (и именно так его сразу же поняли) стало признание права граждан государств-сателлитов идти своим собственным путем, социалистическим или нет. Восточная Европа была на пороге возвращения в историю.

Под руководством Михаила Горбачева Советский Союз с 1985 года постепенно отстранялся от прямого надзора за своими государствами-сателлитами. Но последствия этого растущего отстранения оставались неясными. Народные демократии по-прежнему управлялись авторитарными партийными кликами, чья власть опиралась на огромный репрессивный аппарат. Их полиция и разведывательные службы оставались тесно связанными и подчиненными собственному аппарату безопасности Советского Союза и продолжали действовать полунезависимо от местных властей. И хотя правители в Праге, Варшаве или Восточном Берлине начинали понимать, что они больше не могут рассчитывать на безоговорочную поддержку Москвы, ни они, ни их подданные не имели четкого представления о том, что это значит.

Ситуация в Польше была самой яркой иллюстрацией этой неопределенности. С одной стороны, объявление военного положения вновь утвердило авторитарное правление Коммунистической партии. С другой стороны, подавление «Солидарности» и затыкание ртов ее лидерам не сделали ничего для облегчения основных проблем страны. Совсем наоборот: Польша все еще была в долгах, но теперь – благодаря международному осуждению репрессий – ее правители больше не могли выпутываться из этой ситуации, беря новые займы за рубежом. По сути, руководство Польши столкнулось с той же проблемой, которую оно пыталось решить в 1970-х годах, но с еще меньшим количеством вариантов.

Тем временем оппозиция была на нелегальном положении, но никуда не делась. Подпольные публикации продолжались, как и лекции, дискуссии, театральные постановки и многое другое. Сама «Солидарность», хотя и была запрещена, сохраняла свое присутствие, особенно после того, как ее самого известного представителя Леха Валенсу освободили из заключения в ноябре 1982 года (его заочно наградили Нобелевской премией мира в следующем году). Режим не рискнул запретить ответный визит папы в июне 1983 года, после чего Церковь стала все больше вовлекаться в подпольную и полуофициальную деятельность.

Политическая полиция поддерживала репрессии: в одном печально известном случае в 1984 году они организовали похищение и убийство популярного радикального священника, отца Ежи Попелушко, «дабы другим неповадно было». Но Ярузельский и большинство его коллег уже понимали, что такие провокации и конфронтация теперь не сработают. Похороны Попелушко собрали 350 000 человек, и инцидент не только не отпугнул оппозицию, но и открыто продемонстрировал масштаб народной поддержки Церкви и «Солидарности», легальна она или нет. К середине 1980-х Польша быстро приближалась к патовой ситуации между непокорным обществом и приходившим во все более глубокое отчаяние государством.

Естественной реакцией партийного руководства (как в Варшаве, так и в Москве) было предложить «реформы». В 1986 году Ярузельский, став президентом страны, освободил Адама Михника и других лидеров «Солидарности» из тюрьмы и через созданное незадолго до этого Министерство экономических реформ предложил скромный набор экономических изменений, направленных, среди прочего, на возобновление иностранного финансирования государственного долга Польши, который быстро приближался к 40 миллиардам долларов[622]. В странном качке в сторону демократии правительство фактически начало спрашивать поляков в 1987 году, какая экономическая «реформа» пришлась бы им по вкусу: «Вы бы предпочли, – спросили их, – 50-процентный рост цен на хлеб и 100-процентный на бензин или 60 % на бензин и 100 % на хлеб?» Неудивительно, что ответом общественности было, по сути, «ничего из вышеперечисленного».

Вопрос – и решение его задать – прекрасно иллюстрировали политическое, а также экономическое банкротство коммунистических правителей Польши. Свидетельством рушащегося доверия к властям было и то, что членство Польши в МВФ стало возможным отчасти благодаря согласию самой «Солидарности». Несмотря на запрет, профсоюз сумел сохранить свою организацию за рубежом, и именно брюссельский офис «Солидарности» посоветовал управляющему директору МВФ в сентябре 1985 года принять Польшу – настаивая на том, что частичные улучшения Ярузельского обречены, и только пакет радикальных реформ может решить проблемы страны[623].

К 1987 году самым поразительным аспектом польской ситуации стала полная беспомощность партии и ее органов. Не сталкиваясь фактически с какой-либо видимой угрозой своей монополии на власть, Польская объединенная рабочая партия теряла свое значение. «Контробщество», десятилетием ранее теоретически придуманное Михником и другими, становилось фактическим источником власти и инициативы. После 1986 года дебаты внутри польской оппозиции сосредоточились не столько на обучении общества свободе, сколько на том, в какой степени оппозиция должна согласиться на сотрудничество с режимом и с какой целью.

Группа молодых экономистов из Варшавской школы планирования и статистики под руководством Лешека Бальцеровича уже разрабатывала планы автономного частного сектора, освобожденного от централизованного