Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

class="p1">Теперь власти были по-настоящему в смятении. 5 ноября правительство ГДР нерешительно предложило слегка либерализованный закон о поездках, но критики отвергли его как жалкий и неадекватный. Затем восточногерманский кабинет министров резко ушел в отставку, за ним та же участь постигла Политбюро. На следующий вечер – 9 ноября, в годовщину отречения кайзера и Хрустальной ночи – Кренц и его коллеги предложили еще один закон о передвижениях, чтобы остановить панику. На пресс-конференции, транслировавшейся в прямом эфире по немецкому телевидению и радио, Гюнтер Шабовски объяснил, что новые положения, вступающие в силу немедленно, разрешают зарубежные поездки без предварительного уведомления и допускают транзит через пограничные переходы в Западную Германию. Другими словами, Стена была открыта.

Еще до окончания трансляции люди вышли на улицы Восточного Берлина и направились к границе. За несколько часов тысячи человек хлынули в Западный Берлин: некоторые навсегда, другие просто посмотреть. К следующему утру мир изменился. Как мог видеть каждый, Стена была прорвана навсегда, и возврата быть не могло. Четыре недели спустя Бранденбургские ворота, стоящие на границе Востока и Запада, вновь открылись. Во время рождественских каникул 1989 года 2,4 миллиона восточных немцев (каждый шестой в стране) посетили Запад. Это совершенно определенно не входило в намерения правителей ГДР. Как позже объяснил сам Шабовски, власти «понятия не имели», что открытие Стены может привести к падению ГДР, – совсем наоборот: они видели в этом начало «стабилизации».

Принимая робкое решение об открытии границы, лидеры ГДР надеялись просто открыть предохранительный клапан, возможно, обеспечить себе немного популярности и, прежде всего, выиграть достаточно времени, чтобы предложить программу «реформ». В конце концов, Стена была открыта по той же причине, по которой она была возведена и заперта поколением ранее: остановить демографическое кровотечение. В 1961 году эта отчаянная уловка увенчалась успехом; в 1989 году это тоже сработало некоторым образом – на удивление мало восточных немцев остались навсегда в Западном Берлине или эмигрировали в Западную Германию, как только их заверили, что если они вернутся, то не окажутся снова в тюрьме. Но ценой этого заверения стало падение не только режима.

После падения Стены Социалистическая единая партия Германии (Sozialistische Einheitspartei Deutschlands, SED – СЕПГ) прошла через – теперь уже знакомые – последние обряды умирающей Коммунистической партии. 1 декабря Народная палата (парламент ГДР) проголосовала 420 голосами против 0 (при пяти воздержавшихся) за исключение из конституции ГДР пункта, объявляющего, что государством «руководит рабочий класс и его марксистско-ленинская партия». Четыре дня спустя Политбюро опять ушло в отставку; был выбран новый лидер – Грегор Гизи, и название партии изменили на Партию демократического социализма. Старое коммунистическое руководство (включая и Хонеккера, и Кренца) исключили из партии, начались (снова) круглые столы с представителями «Нового форума» (по общему согласию наиболее заметной из оппозиционных групп), и были назначены свободные выборы.

Но даже до того, как новейшее (и последнее) правительство ГДР под руководством дрезденского партийного босса Ганса Модрова начало составлять Программу действий партии, его шаги и намерения стали практически неактуальными. В конце концов, у восточных немцев был выбор, недоступный другим народам-подданным – не существовало «Западной Чехословакии» или «Западной Польши», – и они не собирались от него отказываться. Установки менялись: в октябре 1989 года демонстранты в Лейпциге скандировали Wir sind das Volk – «Мы – народ». К январю 1990 года те же самые толпы провозглашали несколько иное требование: Wir sind ein Volk – «Мы – один народ»[629].

Поскольку смерть немецкого коммунизма повлекла бы за собой, как мы увидим в следующей главе, смерть немецкого государства – к январю 1990 года настало время не просто выйти из социализма (тем более «реформировать» его), но и попасть в Западную Германию – годы спустя неясно, как интерпретировать надежды толп, которые разрушили ГДР осенью 1989 года. Однако очевидно, что ни партия (как в Венгрии), ни оппозиция (как в Польше) не могут претендовать на большую заслугу в ходе событий. Мы видели, как медленно партия осознавала свое затруднительное положение, но ее интеллектуальные критики были ненамного быстрее.

28 ноября Штефан Гейм, Криста Вольф и другие восточногерманские интеллектуалы выступили с призывом «За нашу страну», чтобы спасти социализм и ГДР и твердо противостоять тому, что Гейм назвал «блестящим мусором» Запада. Бербель Болей, ведущая фигура в Neues Forum, даже описала падение Берлинской стены как «неудачу», потому что оно опередило «реформы» и ускорило проведение выборов до того, как партии или избиратели были «готовы». Как и многие «инакомыслящие» интеллектуалы Восточной Германии (не говоря уже об их западногерманских поклонниках), Болей и ее коллеги все еще представляли себе реформированный социализм, лишенный тайной полиции и правящей партии, но сохраняющий безопасную дистанцию от своего хищного капиталистического двойника на Западе. Как показали события, это было по крайней мере так же нереалистично, как и фантазия Эриха Хонеккера о возвращении к неосталинскому послушанию. Так Neues Forum обрек себя на политическую неактуальность, а его лидерам пришлось столкнуться с критикой недальновидных масс[630].

Немецкое восстание 1989 года было, пожалуй, единственной по-настоящему народной – т. е. публичной – революцией того года (и, по сути, единственным успешным народным восстанием в истории Германии)[631]. Падение коммунизма в соседней Чехословакии, хотя и произошло в то же время, что и трансформация в Восточной Германии, пошло по совершенно иному пути. В обеих странах партийное руководство было жестким и репрессивным, а приход Горбачева оказался по крайней мере столь же нежеланным для режима в Праге, как и в Панкове. Но на этом сходство заканчивается.

Как в Венгрии, так и в Чехословакии коммунистическое правление опиралось на молчаливую память об украденном прошлом. Но если в венгерском случае Кадар почти удачно дистанцировал себя и свою партию от сталинского наследия, лидеры Чехословакии не смогли осуществить такой переход. Да они к нему и не стремились. Вторжение Варшавского договора в 1968 году и последующая «нормализация» воплощались в Густаве Гусаке, находящемся у власти с 1969 года. Даже когда Гусак, которому исполнилось 75 лет, ушел с поста Генерального секретаря партии в 1987 году (оставаясь президентом страны), его заменил Милош Якеш – конечно, более молодой, но при этом и более известный своей выдающейся ролью в массовых чистках начала 1970-х.

Чехословацкие коммунисты на самом деле были довольно успешны в сохранении полного контроля до самого конца. Ни католическая церковь (всегда второстепенный игрок в чешских, если не словацких делах), ни интеллектуальная оппозиция не получили значительной поддержки в обществе в целом. Благодаря жестоким эффективным чисткам большую часть интеллигенции страны, от драматургов и историков до реформаторских коммунистов 1960-х годов, изгнали не только с рабочих мест, но и из виду общественности. До 1989 года некоторые из самых откровенных критиков коммунизма в Чехословакии, начиная с Вацлава Гавела, были более известны за рубежом, чем в своей стране. Как мы видели в предыдущей главе,