Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

степени погрузились в локальные проблемы – хотя террористическая угроза, которая их занимала, имела собственные последствия для дискредитации радикального утопизма. Интеллектуалы в Великобритании, которые никогда глубоко не были затронуты привлекательностью коммунизма, оказались в значительной степени безразличны к его упадку и, таким образом, держались на расстоянии от новых континентальных настроений. Во Франции, напротив, существовала широко распространенная и давняя симпатия к коммунистическому проекту. По мере того как антикоммунизм набирал обороты во французской общественной дискуссии, подстегиваемый постоянным падением числа избирателей Коммунистической партии и снижением ее влияния, он подпитывался местными воспоминаниями и примером. Новое поколение французских интеллектуалов с поразительной готовностью ушло от марксизма, иногда с неподобающей торопливостью в желании отречься от своих прежних дел.

Осуждая искажения радикального утопизма, молодые парижские «новые философы» середины 70-х, такие как Андре Глюксман или Бернар-Анри Леви, во многих отношениях не отличались оригинальностью. В книге Глюксмана Les Maîtres penseurs («Главные мыслители»), опубликованной в марте 1977 года и получившей всеобщее признание, было мало того, о чем Раймон Арон не сказал бы лучше в своем «Опиуме интеллектуалов» 22 годами ранее. Как и не было ничего такого в книге Леви Barbarie à Visage Humain («Варварство с человеческим лицом»), появившейся через два месяца после Глюксмана, чего французские читатели не могли бы найти в «Бунтующем человеке» Альбера Камю. Но в то время как работу Камю резко отверг Жан-Поль Сартр, когда она вышла в 1951 году, книги Леви и Глюксмана стали влиятельными бестселлерами. Времена изменились.

Отцеубийственная природа этого локального интеллектуального землетрясения очевидна. Его возможной мишенью виделся марксистский отход от западной мысли, но большая часть его огня была направлена прежде всего на тех доминирующих деятелей послевоенной интеллектуальной жизни во Франции и других странах, которые заглядывали за боковые линии Истории, подбадривая победителей и вежливо отводя глаза от их жертв. Сартр, безусловно, известнейший из этих попутчиков, сам впал в немилость в те годы, еще до своей смерти в 1980 году, а его творческое наследие запятнало безудержное восхваление сначала советского коммунизма, а затем маоизма[582].

Изменение климата в Париже вышло за рамки сведения счетов между поколениями ангажированных интеллектуалов. В 1978 году «Логика научного исследования» Карла Поппера впервые появилась на французском языке и стала предвестником устойчивого поглощения французским мейнстримом целого корпуса «англо-американской» литературы в области философии и социальных наук, о которой местная интеллектуальная культура десятилетиями почти не ведала. В том же году историк Франсуа Фюре опубликовал свою новаторскую книгу «Постижение Французской революции», где систематически разрушил «революционный катехизис», посредством которого французов в течение многих десятилетий учили понимать свою страну и ее прошлое.

В этом «катехизисе», как его препарировал Фюре, Французская революция стала поворотным моментом современности: противостоянием, которое вызвало разделение Франции на противоположные политические культуры левых и правых, якобы определяемые классовой принадлежностью оппонентов. Эта история покоилась на двух столпах либерального оптимизма начала XIX века и марксистского видения радикальной социальной трансформации и теперь, по мнению Фюре, рухнула – не в последнюю очередь потому, что советский коммунизм, предполагаемый революционный наследник в этой моральной сказке о целенаправленной радикальной трансформации, задним числом осквернил все наследие. Французская революция, по словам Фюре, была «мертва».

Политические последствия тезиса Фюре были знаменательными, как хорошо понимал его автор. Недостатки марксизма как политики были тем, что всегда можно простить, отнеся к категории неудачи или обстоятельств. Но если бы марксизм дискредитировали как «великий нарратив» – если ни разум, ни необходимость на самом деле не работали в Истории, – тогда все преступления Сталина, все потерянные жизни и ресурсы, потраченные впустую на преобразование обществ под государственным руководством, все ошибки и промахи радикальных экспериментов XX века по внедрению Утопии посредством диктата, перестали бы быть «диалектически» объяснимыми как ложные шаги на истинном пути. Вместо этого они стали именно тем, чем их критики всегда их называли: потерями, растратами, ошибками и преступлениями.

Фюре и его молодые современники отвергли обращение к Истории, которое так сильно окрашивало интеллектуальную деятельность в Европе с начала 1930-х годов. Они настаивали на том, что не существует «главного нарратива», управляющего ходом человеческих действий, и, следовательно, нет способа оправдать государственную политику или деяния, которые вызывают сегодняшние реальные страдания во имя завтрашних спекулятивных выгод. Из разбитых яиц получаются хорошие омлеты. Но вы не сможете построить лучшее общество на сломанных людях. Задним числом это может показаться довольно неубедительным заключением для десятилетий интенсивных теоретических и политических дебатов, но именно по этой причине это довольно хорошо иллюстрирует масштабы изменений.

В «Ночь у Мод», фильме Эрика Ромера 1969 года в стиле «истории с моралью», коммунистический философ и его католический коллега спорят довольно долго о соперничающих друг с другом ставке Паскаля на Бога и марксистской ставке на Историю. Что задним числом поражает, так это не сам разговор, который будет знаком любому, кто достаточно стар, чтобы помнить шестидесятые в материковой части Европы, а серьезность, с которой он воспринимается не только экранными героями, но и миллионами тогдашних зрителей. Десять лет спустя эта тема, если не фильм, уже была историческим произведением. Обращение к Истории в защиту неприятных политических выборов стало казаться морально наивным и даже бессердечным. Как заметил Камю много лет назад, «Ответственность перед Историей освобождает от ответственности перед людьми»[583].

Новая неопределенность относительно «Истории» (и истории) открыла неприятное десятилетие для западноевропейских интеллектуалов, с тревогой осознававших, что распад великих исторических схем и главных нарративов не сулит ничего хорошего болтливым классам, которые были в первую очередь ответственными за их поставку и которые теперь сами – как казалось многим из них – стали объектом унизительного безразличия. В сентябре 1986 года в показательной солипсической ремарке во время беседы с французским журналистом французский социолог Пьер Бурдье сетовал на упавший статус ангажированного публичного мыслителя: «Что касается меня, я думаю, что если сегодня и осталось великое дело, так это защита интеллектуалов»[584].

Интеллектуальное самоотречение перед Историей Исайя Берлин однажды описал как «ужасный немецкий способ избавиться от бремени морального выбора». Это немного жестоко по отношению к немцам, которые едва ли были единственными европейцами, преклонившимися перед алтарем исторической необходимости, хотя верно, что эта идея имела свои корни в немецкой романтической философии. Но это указывает на возникающий вакуум в европейских политических идеях: если не осталось «великого дела», если прогрессивное наследие ушло в прошлое, если История или необходимость больше не могут быть убедительно призваны в защиту действия, политики или программы, тогда как люди должны решать великие дилеммы эпохи?

Это не было проблемой для радикалов-тэтчеристов, которые рассматривали государственную политику как продолжение частных интересов и для которых рынок представлялся необходимым и достаточным арбитром ценностей и результатов. Не вызывало это лишней тревоги и у традиционных европейских