Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

К 1984 году Миттеран уволил четырех министров-коммунистов из своего правительства; публично провозгласил достоинства «смешанной» экономики; назначил молодого и технократичного премьер-министра Лорана Фабиуса; передал управление экономическими делами, финансами и бюджетом Жаку Делору с поручением стабилизировать французскую экономику[575] и даже призвал в своей знаменитой речи в апреле того же года к французской модернизации «по-американски».

Франция была на стороне Миттерана – в 1983 году только 23 % его собственных избирателей-социалистов сожалели о его неспособности «внедрить социализм в практику». Хотели ли они, чтобы он «модернизировался» с таким же энтузиазмом, точно неизвестно, но модернизацию он провел. Не отказываясь явно от наименее спорных из своих ранних реформ – административной децентрализации, преобразований социального обеспечения, обеспечения прав женщин на рабочем месте и долгожданной реформы судебной системы, – Миттеран посвятил остаток своего долгого правления (он ушел на покой в 1995 году после двух семилетних президентских сроков, скончавшись в следующем году в возрасте 80 лет) дорогостоящим общественным работам сомнительной эстетики и полезности, восстановлению французской международной инициативы[576], …и надзору за возвращением в частные руки многих услуг и производств, которые он только недавно взял под государственный контроль.

Первоначальную попытку приватизировать огромный государственный сектор Франции предприняло консервативное парламентское большинство, которое победило на выборах 1986 года. Но последующие правительства всех мастей преследовали ту же цель – действительно, социалистические правительства последних лет Миттерана были, безусловно, самыми энергичными приватизаторами из всех. Первыми активами, проданными в частные руки по британской модели публичных аукционов, стали крупные банки и TF1, один из трех национальных телевизионных каналов. Затем последовали публичные холдинговые компании, страховые концерны, химические и фармацевтические корпорации и гигантские нефтяные конгломераты Total и Elf.

Однако, в отличие от миссис Тэтчер и ее наследников, французы осторожничали в отношении продажи коммунальных предприятий или «стратегических» фирм, таких как автомобильная компания Renault (только недавно спасенная от банкротства огромным капитальным грантом от государства в 1985 году). На рынках, как и в садах, французы с подозрением относились к незапланированным росткам. Они предпочитали сохранять определенную возможность для вмешательства, как правило, оставляя часть даже приватизированных фирм в руках государства. Таким образом, сама приватизация во Франции четко регулировалась – контрольные пакеты акций тщательно распределялись между предприятиями и компаниями, на которые государство могло положиться, к международным инвесторам многие годы по понятным причинам относились с подозрением. Тем не менее, по французским меркам, эти изменения были знаменательными, резко вернув страну в русло европейских и международных событий.

Возможно, сейчас самое время сказать кое-что о волне приватизации, которая обрушилась на берега Западной Европы в 1980-х годах и прокатилась по всей территории континента в следующие десятилетия. Она не возникла внезапно. British Petroleum постепенно распродавалась, начиная с 1977 года, как мы уже видели; западногерманское правительство избавилось от химического комбината Preussag путем публичной эмиссии акций еще в 1959 году и продало свои акции Volkswagen несколько лет спустя; даже австрийское государство продало 40 % своих акций в двух национализированных банках в 1950-е годы и отказалось от значительного пакета акций в Siemens в 1972 году.

Но это были единичные и, так сказать, прагматичные приватизации. То, что произошло в 80-е, было чем-то совершенно иным, навязанным правительствам с двух разных направлений. Во-первых, ускоряющееся развитие технологий – особенно в телекоммуникациях и на финансовых рынках – подрывало старые «естественные» монополии. Если правительства больше не могли использовать эфир или движение денег для своих собственных исключительных целей, владение ими теряло смысл. Оставались весомые политические или социальные аргументы в пользу того, чтобы государство сохранило часть данного сектора – скажем, общественный телеканал или почтовое отделение, но теперь конкуренция была неизбежна.

Во-вторых, правительствам пришлось продавать государственные активы из-за краткосрочной экономической необходимости. Под давлением инфляции, нефтяного кризиса 1979–1980 годов, большого годового дефицита и растущей государственной задолженности министры финансов считали продажу государственных активов вдвойне выгодной. Государство избавлялось от убыточных отраслей или услуг, а полученные таким образом деньги помогали сбалансировать бюджет, хотя и на единовременной основе. Даже если отрасль или услуга оставались в частичной государственной собственности (государство обычно придерживало у себя неприбыльные части, которые не нужны частным покупателям), вливание денежных средств от продажи акций могло быть направлено на будущие инвестиции. По этой причине даже многие руководители государственного сектора становились ярыми сторонниками таких частичных продаж, поскольку давно были возмущены отвлечением своих прибылей на восполнение дефицита национального бюджета.

Существовали значительные различия в форме и масштабах европейской государственной собственности и контроля. Государственный промышленный сектор был наименьшим в Голландии, Дании и Швеции, наиболее обширным в Италии, Франции, Испании и Австрии. За исключением здравоохранения и социальных служб, доля рабочей силы в начале 1980-х, напрямую нанятой государством, варьировалась от 15 % в Западной Германии до 28 % в Италии, в Австрии она составляла почти каждого третьего сотрудника. В некоторых странах – Австрии, Испании и Италии – государственный сектор был собран в огромные промышленные холдинговые компании, из которых итальянская IRI была крупнейшей[577].

В других местах интересы государства фильтровались через Национальный инвестиционный банк и Фонд промышленных гарантий – как в Нидерландах – или его бельгийский эквивалент, Société Nationale d'Investissement (Национальное общество инвестиций). Одна только сталелитейная промышленность поддерживалась самыми разными способами: в Великобритании казначейство обычно списывало долги государственных компаний; во Франции правительство предоставляло кредиты по низким процентным ставкам и осуществляло политическое вмешательство, чтобы благоприятствовать местным производителям в их борьбе с иностранными конкурентами; в Западной Германии частные производители стали получали прямые денежные субсидии.

Учитывая такое национальное разнообразие, формы приватизации в Европе, естественно, значительно различались. Однако в каждом случае они влекли за собой некоторый элемент дерегулирования, либерализацию рынков и введение новых финансовых инструментов для облегчения продажи и перепродажи долей в частично или полностью приватизированных компаниях. В Западной Германии, где основные экспортные секторы (автомобилестроение, машиностроение, химические и электротехнические компании) уже находились в частных руках, препятствием для эффективности и конкуренции был не государственный контроль, а скорее высокие фиксированные издержки и регулирование рынка труда. Приватизация в Германии, когда она началась, стала в первую очередь обязанностью Treuhandgesellschaft, публичной корпорации, созданной в 1990 году для продажи бывших восточногерманских государственных предприятий[578].

В Италии главным камнем преткновения на пути к приватизации были корыстные интересы не государства, а политических партий. Христианские демократы и социалисты, в частности, использовали государственный сектор и публичные холдинговые компании для вознаграждения коллег и подкупа сторонников, часто поощряя их государственными контрактами и включая их в sottogoverno («политический патронаж»), скрытую властную структуру, которая поддерживала их господство. Но, несмотря на такой мощный сдерживающий фактор, итальянский частный сектор неуклонно рос в этот период, особенно среди производственных фирм с числом занятых менее ста человек – гораздо более многочисленных в Италии, чем в Великобритании, Франции или Германии.

Уже