Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

консерваторов, для которых мера добра и зла в человеческих делах оставалась закрепленной в религиозных нормах и социальных условностях, потрепанных, но еще не полностью вытесненных культурным цунами шестидесятых. Именно прогрессивные левые, все еще доминировавшие в европейском политическом и культурном диалоге, срочно нуждались в другом сценарии.

То, что они обнаружили, к своему коллективному удивлению, было новым политическим языком – или, скорее, очень старым, недавно вновь открытым. Язык прав – или свобод – прочно утвердился в каждой европейской конституции, не в последнюю очередь в конституциях стран народной демократии. Но как способ размышления о политике «разговоры о правах» на многие годы вышли из моды в Европе. После Первой мировой войны права – особенно право на самоопределение – играли ключевую роль в международных дебатах по послевоенному урегулированию. И большинство заинтересованных сторон на Версальской мирной конференции довольно громко ссылались на свои права, доказывая свою правоту великим державам. Но это были коллективные права – права наций, народов, меньшинств.

Более того, история коллективно заявленных прав была несчастливой. Там, где права нескольких этнических или религиозных общин сталкивались, обычно из-за конфликтующих территориальных претензий, становилось удручающе очевидно, что сила, а не закон, – единственный эффективный способ установления приоритета. Права меньшинств не могли быть защищены внутри государств, а права слабых государств не могли быть защищены от претензий их более могущественных соседей. Победители 1945 года, оглядываясь на разбитые надежды Версаля, пришли к выводу, как мы видели, что коллективным интересам лучше отвечало болезненное, но эффективное решение территориальной перегруппировки (этническая чистка, как это назовут позже). Что касается лиц без гражданства, то с ними больше не обращались как с юридической аномалией в мире государств и наций, а воспринимали как индивидуальных жертв преследований или несправедливости.

Таким образом, разговоры о правах после 1945 года сосредоточились на отдельных лицах. Это тоже был урок войны. Несмотря на то, что мужчины и женщины подвергались преследованиям по причине их общей идентичности (евреи, цыгане, поляки и т. д.), они страдали как личности; и именно личности с индивидуальными правами стремилась защитить новая Организация Объединенных Наций. Различные конвенции о правах человека, геноциде или социальных и экономических правах, которые были включены в международное право и договоры, имели кумулятивное воздействие на общественные чувства: они объединили англо-американскую заботу о свободах личности XVIII века с фокусом середины XX века на обязательствах государства по удовлетворению растущего спектра больших и меньших требований – от права на жизнь до «права» на «правду в рекламе» и так далее.

Эту юридическую риторику индивидуальных прав выдвинуло в сферу реальной политики совпадение по времени отступления марксизма с международной Конференцией по безопасности и сотрудничеству в Европе, которая открылась в Хельсинки в том же году, когда в Париже был опубликован «Архипелаг ГУЛАГ». До тех пор разговоры о «правах» долгое время не пользовались популярностью среди левых европейских интеллектуалов, что перекликалось со знаменитым игнорированием Марксом «так называемых прав человека» как эгоистических и «буржуазных». В прогрессивных кругах такие термины, как «свободы», «права» и другие абстракции, связанные с «человеком в целом», воспринимались всерьез только тогда, когда им предшествовало прилагательное-модификатор: буржуазный, пролетарский или социалистический.

Так, в 1969 году группа интеллектуалов на левом фланге Социалистической партии Франции критиковала собственную партию (возглавляемую в то время Мишелем Рокаром и Пьером Мендес-Франсом) за поддержку реформаторов в Праге. Последние, как они заявляли, были «добровольными жертвами мелкобуржуазных идеологий (гуманизма, свободы, справедливости, прогресса, всеобщего тайного избирательного права и т. д.)». Этот случай не единичен. В 1960-е годы многие левые западные наблюдатели, чьи политические взгляды в остальном были довольно умеренными, избегали упоминания «прав» или «свобод», опасаясь показаться наивными. В Восточной Европе коммунисты-реформаторы и их сторонники также обходили подобную лексику стороной: в их случае из-за ее осквернения и обесценивания в официальной риторике.

Но с середины 1970-х годов все чаще можно было встретить речи и сочинения представителей всех политических течений в Западной Европе, безудержно ссылающиеся на «права человека» и «личные свободы». Как заметил один итальянский наблюдатель в 1977 году, идея и идеал «неразделенной» свободы впервые после войны открыто обсуждались на левом фланге «без мистификации или демагогии»[585]. Это не обязательно немедленно перешло в политику – поскольку большая часть западноевропейских лейбористских и социалистических партий совершенно беспомощно барахталась в 80-х, прибегая во многих случаях к незаконному присвоению программ своих оппонентов, чтобы прикрыть собственную наготу. Но их новая открытость словарю прав и свобод действительно дала западноевропейским ученым и интеллектуалам доступ к меняющемуся языку политической оппозиции в Восточной Европе и способ общения через границы – как раз вовремя, поскольку именно к востоку от железного занавеса действительно зарождались по-настоящему оригинальные и существенные изменения.

В 1975 году чешский коммунист-реформатор Зденек Млынарж написал «Открытое письмо коммунистам и социалистам Европы», адресованное прежде всего еврокоммунистам, и призвал к поддержке против подавления инакомыслия в Чехословакии. Иллюзии реформаторского коммунизма умирали с трудом. Но Млынарж уже был в меньшинстве, его вера в социализм и его западных сторонников рассматривалась с недоумением большинством внутренних критиков коммунизма в советском блоке.

Эти критики, которых еще не называли «диссидентами» (термин, обычно не одобряемый теми, кого он описывал), по большей части отвернулись от режима и «социалистического» языка, который он поддерживал. После 1968 года этот язык с его ходульными лозунгами «мира», «равенства» и «братской доброй воли» звучал фальшиво – особенно для активистов шестидесятых, которые воспринимали его всерьез. Последние – в подавляющем большинстве студенты, ученые, журналисты, драматурги и писатели – были главными жертвами преследований, особенно в Чехословакии, где партия под руководством Густава Гусака («президента забвения») правильно рассчитала, что лучшая надежда на восстановление «порядка» заключалась в смягчении народного недовольства материальными улучшениями, при этом энергично подавляя все несогласные голоса и ссылки на недавнее прошлое.

Загнанные в подполье – в буквальном смысле в случае Чехии, где многие безработные профессора и писатели нанялись кочегарами и работниками котельных, – противники режима едва ли могли участвовать в политических дебатах со своими угнетателями. Вместо этого, отказавшись от марксистской лексики и ревизионистских дискуссий предыдущих десятилетий, они превратили свои обстоятельства в добродетель и поддерживали намеренно «неполитические» темы. Из них, благодаря Хельсинкским соглашениям, «права» оказались, безусловно, наиболее доступными.

Все конституции советского блока уделяли формальное внимание правам и обязанностям гражданина, поэтому пакет дополнительных и весьма конкретных прав, согласованных в Хельсинки, предоставил внутренним критикам коммунизма стратегическую возможность. Как сказал чешский историк Петр Питгарт, суть не в том, чтобы требовать каких-то пока что не существующих прав – верное приглашение к дальнейшим репрессиям, – а в том, чтобы требовать тех, что режим уже признал и что были закреплены в законе, тем самым придавая «оппозиции» умеренный, почти консервативный вид, одновременно заставляя партию обороняться.

Серьезное отношение к букве «социалистического» закона было больше, чем просто тактикой, средством смутить правителей коммунизма. В закрытых обществах, где все было