Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

стояла не только прагматическая вера в государственный сектор или приверженность кейнсианским экономическим принципам, но ощущение эпохи, которое повлияло и в течение многих десятилетий подавляло даже потенциальных критиков. Это широко распространенное понимание недавнего прошлого Европы соединяло в себе память о Великой депрессии, борьбе между Демократией и Фашизмом, моральной легитимности государства всеобщего благосостояния и – для многих по обе стороны железного занавеса – ожидание социального прогресса. Это был главный нарратив XX века, и когда его основные посылки начали разрушаться, они забрали с собой не просто горстку компаний государственного сектора, но и целую политическую культуру и многое другое.

Если задаться целью найти символический момент, когда эта трансформация была достигнута, тот шарнир, на котором повернулось послевоенное самосознание Европы, то нужно вспомнить о событиях в Париже 28 декабря 1973 года – первой западной публикации «Архипелага ГУЛАГ» Александра Солженицына. Рецензируя английский перевод в Guardian, У. Л. Уэбб написал: «Жить сейчас и не знать этого произведения – значит быть своего рода историческим дураком, упускающим важную часть сознания эпохи». Ирония, как признал сам Солженицын, заключалась в том, что послание книги – о том, что «реальный существующий социализм» был варварским обманом, тоталитарной диктатурой, покоящейся на фундаменте рабского труда и массовых убийств, – было далеко не новым.

Сам Солженицын и раньше писал на эту тему, как и многие другие бесчисленные жертвы, выжившие, наблюдатели и ученые. «Архипелаг ГУЛАГ» добавил сотни страниц подробностей и данных к более ранним свидетельствам, но по своему моральному пылу и эмоциональному воздействию он, очевидно, не превосходил «Крутой маршрут» Гинзбург, опубликованный в 1967 году; мемуары Маргариты Бубер-Нейман о пережитом ею в советских и нацистских лагерях, впервые напечатанные на немецком языке в 1957 году; рассказ разочарованного Вольфганга Леонхарда о его собственной неуместной вере, появившийся в 1955 году, или даже более раннее разрушение советского мифа Виктором Сержем и Борисом Сувариным[579].

Но все дело было во времени. Общество не испытывало недостатка в интеллектуальных критиках коммунизма, однако их влияние на протяжении многих десятилетий притуплялось широко распространенным желанием в Западной Европе (и, как мы видели, в Восточной Европе в 1960-е годы) найти хоть какой-то лучик света, пусть даже смутный, в грозовой туче государственного социализма, которая нависла над большей частью европейской территории с тех пор, как она впервые обрушилась на Россию в 1917 году. «Антикоммунизм», каковы бы ни были его реальные или приписываемые мотивы, страдал от тяжкого недостатка: он казался вызовом облику Истории и Прогресса, упуская «большую картину», отрицая существенную непрерывность, связывающую демократическое государство всеобщего благосостояния (каким бы неадекватным оно ни было) с коллективистским проектом коммунизма (каким бы испорченным он ни был).

Вот почему противники послевоенного консенсуса были настолько маргинализированы. Утверждать, подобно Хайеку и другим, что планы ограничения рынка ради общего блага, пусть и с добрыми намерениями, были не только экономически неэффективны, но также и, прежде всего, первым шагом на пути к крепостничеству, означало бы разорвать дорожную карту XX века. Даже такие противники коммунистической диктатуры, как Артур Кестлер, Раймон Арон, Альбер Камю или Исайя Берлин, которые пытались настоять на различии между социал-демократическими реформами ради общего блага и партийными диктатурами, установленными во имя коллективистского мифа, по мнению многих их «прогрессивных» критиков, повторяли и, таким образом, служили партийным политическим пристрастиям, установленным в рамках холодной войны.

Соответственно, они оказались в состоянии конфликта с широко распространенным нежеланием, особенно со стороны поколения 1960-х, отказаться от радикального катехизиса. Одно дело – сознательно насмехаться над Сталиным, теперь уже давно умершим и в любом случае осужденным собственными наследниками. Совсем другое – признать, что вина лежит не на человеке, а на системе. И более того: приписать ответственность за преступления и проступки ленинизма самому проекту радикального утопизма – означало подорвать основы современной политики. Как с упреком писал британский историк Э. П. Томпсон, своего рода культовая фигура для молодого поколения «посткоммунистических марксистов», Лешеку Колаковскому (после того как Колаковский в 1968 году опубликовал обвинительный акт против советского коммунизма): «Ваше разочарование – угроза нашей социалистической вере».

Однако к 1973 году эта вера оказалась под серьезным ударом не только со стороны критиков, но и со стороны самой реальности. Когда «Архипелаг ГУЛАГ» опубликовали на французском языке, коммунистическая ежедневная газета l'Humanité отвергла его, напомнив читателям, что, поскольку «все» уже знают все о Сталине, любой, кто пересказывает это, может быть мотивирован только «антисоветизмом». Но обвинение в «антисоветизме» теряло свою силу. После советского вторжения в Прагу и его репрессивных последствий, а также проникающих из Китая сообщений о Культурной революции, осуждение Солженицыным всего коммунистического проекта звучало правдиво – даже и, возможно, особенно для бывших сочувствующих.

Коммунизм, как становилось ясно, осквернил и разграбил свое радикальное наследие. И он продолжал это делать, как вскоре показали геноцид в Камбодже и получившая широкую огласку беда вьетнамских «людей в лодках»[580]. Даже те в Западной Европе – а их было много, – кто считал Соединенные Штаты в значительной степени ответственными за катастрофы во Вьетнаме и Камбодже и чей антиамериканизм еще больше подпитывался организованным американцами убийством чилийского лидера Сальвадора Альенде всего за три месяца до публикации «Архипелага ГУЛАГ», постепенно отказывались от своего прошлого убеждения, что социалистический лагерь имеет моральное превосходство. Американский империализм был действительно плох, но другая сторона была хуже, возможно, намного хуже.

В этот момент традиционное «прогрессивное» требование рассматривать атаки на коммунизм как скрытую угрозу всем проектам улучшения общества, т. е. утверждение, что коммунизм, социализм, социал-демократия, национализация, централизованное планирование и прогрессивная социальная инженерия – часть общего политического проекта, начало работать против себя. Если Ленин и его наследники отравили колодец социальной справедливости, звучал аргумент, мы все пострадали. В свете истории XX века государство начало выглядеть не столько решением, сколько проблемой, и не только или даже не в первую очередь по экономическим причинам. То, что начинается с централизованного планирования, заканчивается централизованным убийством.

Это, конечно, очень «интеллектуальный» вывод, но ведь влияние отступления от государства ощутили прежде всего интеллектуалы – и это вполне закономерно, поскольку именно они с наибольшим рвением продвигали социальные улучшения «сверху». Чешский писатель Иржи Груша заметил в 1984 году: «Это мы [писатели] прославляли современное государство». По своей природе современная тирания – как заметил Иньяцио Силоне[581] – требует сотрудничества интеллектуалов. Таким образом, было вполне уместно, что именно недовольство европейских интеллектуалов «большим нарративом» прогресса вызвало последующую лавину, и довольно уместно, что это недовольство наиболее ярко выражалось в Париже, где сам этот нарратив впервые принял интеллектуальную и политическую форму двумя столетиями ранее.

Франция семидесятых и восьмидесятых уже не была «горящей линзой западной цивилизации» Артура Кестлера, но французские мыслители по-прежнему необычайно восприимчиво относились к решению универсальных вопросов. Писатели и комментаторы в Испании, Западной Германии или Италии в эти годы в значительной