Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

в 1976 году Конституционный суд положил конец монополии RAI, государственных радио- и телевизионных сетей. Несколько лет спустя Alfa Romeo, в то время все еще работавшая под эгидой публичной холдинговой компании, была «передана» FIAT. В течение шести лет основные холдинговые компании – IRI, INA, ENI и ENEL14 – преобразовали в публичные акционерные общества. Они не имели никакой ценности сами по себе – как раз наоборот: в 1984 году IRI терял 4,5 миллиона лир в год на каждого из своих 500 000 сотрудников. Но они смогли выпустить облигации с возможностью конвертировать их в акции компаний, находящихся под их контролем, которые теперь планировалось приватизировать.

Ситуация в странах, недавно освободившихся от авторитарного правления, выглядела совершенно иначе. Например, государственный сектор в Испании после Франко фактически расширился. Государственные расходы как доля ВНП неуклонно росли, поскольку центристы в правительстве с 1976 по 1982 год следовали стратегии старого режима по избеганию социальной конфронтации путем простой передачи обанкротившихся частных компаний государству. Они вряд ли могли поступить иначе – по разным причинам национализацию в такой форме предпочитали как рабочие, так и владельцы, национальные политики и региональные власти. В любом случае, один из главных общих аргументов в пользу сокращения государственного сектора – что государство всеобщего благосостояния, которое он воплощал, было слишком дорогим для содержания – не был применим в Испании, Португалии или Греции. Не существовало никакого государства всеобщего благосостояния, которое получилось бы демонтировать.

Тем не менее, даже при отсутствии социальных услуг и защиты европейского уровня, государственный сектор – обремененный заброшенными и неприбыльными отходами ускоренного и изнеженного подросткового возраста испанского капитализма – был безнадежно перегружен. Уже в 1976 году один только INI (Instituto Nacional de Industria) имел долю в 747 (в основном убыточных) промышленных компаниях и контрольный пакет в 379 других. Некоторая мера приватизации и дерегулирования была неизбежна, если Испания когда-либо хотела стать платежеспособной. Как и во Франции, именно социалистическое правительство инициировало этот процесс, введя частные пенсионные фонды в 1987 году и отменив государственную телевизионную монополию два года спустя.

В послереволюционной Португалии статья 85 Конституции и последующий закон 1977 года прямо запрещали частное предпринимательство в банковском деле, страховании, транспорте, почте и телекоммуникациях, производстве и распределении электроэнергии, нефтепереработке и военной промышленности. Социалистическая администрация Мариу Соареша в 1983 году попыталась ввести некоторую гибкость, позволив частному сектору конкурировать с государством в банковском деле и страховании, а также разрешив создание акционерных компаний в сталелитейной, нефтяной, химической и военной промышленности. Но прошло некоторое время, прежде чем оставшиеся защищенные секторы стали открыты хотя бы для ограниченной конкуренции.

Средиземноморская Европа – как и посткоммунистическая Центральная Европа несколько лет спустя – вероятно, отказалась бы от государственного контроля еще позднее, если бы не влияние Европейского сообщества/Союза. Фиксированные валютные паритеты Европейской валютной системы (ЕВС) после 1979 года были ранним ограничением – одной из причин, по которой правительства Миттерана начали продавать государственные активы, являлось желание успокоить валютные рынки и таким образом поддержать франк на согласованном уровне в ЕВС. Но главным рычагом Брюсселя были правила, разрабатываемые для функционирования единого европейского рынка. Они обязывали все предприятия – как государственные, так и частные – соответствовать нормам открытой конкуренции внутри своих стран и между ними. Не допускалось никакой благосклонности к национальным «чемпионам», скрытых субсидий или других преимуществ для государственных (или контролируемых государством) предприятий, конкурирующих за контракты или заказы.

Хотя эти правила часто обходили на практике, само их существование обязывало государственные фирмы вести себя на рынке, как частные, – и в этот момент было мало смысла сохранять вмешательство государства в их дела. Итальянская реакция была типичной для многих других государств – членов Сообщества: в 1990 году Италия приняла новые правила, которые перекликались с соответствующими положениями Единого европейского акта, требуя от всех государственных компаний применять принцип открытой и равной конкуренции во всех своих операциях, – за исключением фирм и предприятий, где государственная монополия «жизненно важна для их задач»: положение, гибкость и неопределенность которого позволяли правительствам адаптироваться к европейским нормам, оставаясь при этом восприимчивыми к местному давлению.

Несмотря на восторженные разговоры в Брюсселе (и Лондоне) о возросшей открытости и «конкурентоспособности», европейская приватизационная лихорадка этих лет, вероятно, принесла меньше изменений, чем обещали или ожидали ее сторонники. Критики предупреждали, что результатом будет не усиление конкуренции, а просто передача концентрированной экономической власти из государственной сферы в частную, и именно это и произошло. Благодаря сложным перекрестным соглашениям о владении акциями многие крупные частные фирмы во Франции, например, подражали поведению старых публичных компаний. Они монополизировали целые секторы и были не более ответственными перед своими мелкими «акционерами», чем перед налогоплательщиками или потребителями в те времена, когда управлялись государством.

По иронии судьбы, приватизация и возросшая конкуренция также оказали мало немедленного влияния на размер самого государственного сектора. Мы уже видели, что в тэтчеровской Великобритании присутствие государства фактически расширилось. Так произошло и в других местах. В период с 1974 по 1990 год (в какой-то мере благодаря повсеместной безработице в частном секторе) доля занятых в государственном секторе выросла: с 13 до 15,1 % в Германии, с 13,4 до 15,5 % в Италии, с 22,2 до 30,5 % в Дании. Однако большинство этих государственных служащих теперь работали в сфере услуг, а не в обрабатывающей промышленности: предоставляя и рекламируя услуги (финансовые, образовательные, медицинские и транспортные), а не производя вещи.

Экономическая либерализация не ознаменовала ни разрушения государства всеобщего благосостояния, ни даже его окончательного упадка, несмотря на надежды ее теоретиков. Однако она продемонстрировала сейсмический сдвиг в распределении ресурсов и инициативы от государственного к частному сектору. Это изменение вышло далеко за рамки технического вопроса о том, кто какими заводами владеет, или насколько строгим должно быть регулирование в той или иной отрасли. На протяжении почти полувека европейцы наблюдали, как государство и органы власти играют все более заметную роль в их делах. Этот процесс стал настолько обычным, что стоящая за ним предпосылка – активистское государство как необходимое условие экономического роста и социального улучшения – в значительной степени воспринималась как должное. Без ускоренного разоблачения этого предположения в последние десятилетия века ни тэтчеризм, ни резкий поворот Миттерана не были бы возможны.

XVIII. Сила бессильных

«Марксизм – это не просто философия истории, это единственная философия истории, и отречься от него – значит вырыть могилу Разуму».

Морис Мерло-Понти

«Я говорю о правах, потому что только они позволят нам покинуть это шоу волшебного фонаря».

Казимеж Брандыс

«Тоталитарное общество – это искаженное зеркало всей современной цивилизации».

Вацлав Гавел

«Давление государственной машины – ничто по сравнению с давлением убедительного аргумента».

Чеслав Милош

За длительным «социал-демократическим моментом» в Западной Европе