Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

среднего класса, без поддержки которого она никогда больше не могла бы возглавить органы власти и который превосходил численностью испаряющееся ядро промышленных пролетариев и работников государственного сектора, на которых лейбористы (как и все социал-демократические партии) традиционно опирались. С интеллектуальной точки зрения лидерам лейбористов нужно было определить новый набор политических целей – и новый язык, на котором их представлять.

К середине 90-х этих целей удалось достигнуть – хотя бы внешне. Партия сменила название на «Новые лейбористы» в 1996 году, через год после того, как ее новоиспеченный лидер Тони Блэр убедил своих коллег, наконец, отказаться от спорного пункта IV программы, обязывающего партию к национализации. Когда лейбористы в итоге вернулись к власти в 1997 году, полностью победив истощенную консервативную партию, не было и речи о демонтаже последствий революции Тэтчер. Вместо этого кампания «Новых лейбористов», нацеленная почти исключительно на маргинальных, «мягких» избирателей-консерваторов, яростно выступала против высоких налогов, коррупции и неэффективности – тех самых объектов собственных нападок г-жи Тэтчер поколением ранее.

Если Тони Блэр и его коллеги лишь осторожно набросили покров на эру тэтчеризма, это было не случайно. Успехи Блэра напрямую основывались на тройном наследии г-жи (теперь леди) Тэтчер. Во-первых, она «нормализовала» радикальный демонтаж государственного сектора в промышленности и сфере услуг и заменила его «приватизированной», предпринимательской Великобританией, которую Блэр воспевал с таким энтузиазмом. Во-вторых, в процессе она разрушила старую Лейбористскую партию и облегчила задачу тем, кто боролся за ее реформирование: Блэру оставалось только пожинать плоды их работы. И в-третьих, как мы видели, ее резкость и нетерпимость к инакомыслию и несогласию раскололи ее собственную партию и сделали ее неспособной победить на выборах.

Оседлав ту же лошадь, что и Тэтчер, Тони Блэр разделял многие предрассудки «железной леди», хотя и в менее резкой тональности. Как и она, он люто не любил старый политический лексикон. В его случае это означало избегать любых разговоров о «классе», изжившей себя социальной категории, замещенной в риторическом шаблоне «новых лейбористов» «расой» или «полом». Как и миссис Тэтчер, Блэр проявлял очень мало терпимости к децентрализованному принятию решений или внутреннему инакомыслию. Как и она, он предпочитал окружать себя бизнесменами из частного сектора[571]. И хотя «новые лейбористы» сохраняли туманную приверженность «обществу», их руководящая группа вокруг Блэра относилась к «государству» с таким же явным подозрением, как и наиболее верные тэтчеристы.

В этом и заключается размах достижения Маргарет Тэтчер. Она не только разрушила послевоенный консенсус, но и создала новый. До ее прихода к власти в британской политике было принято считать, что государство – естественный источник легитимности и инициативы. К тому времени, как она сошла со сцены, эта позиция стала точкой зрения меньшинства даже в глубоко прогосударственной Лейбористской партии. Впервые за два поколения роль государства вынесли на обсуждение, и все меньше и меньше голосов слышалось в его защиту, по крайней мере, в политическом мейнстриме. Конечно, некоторые продолжали считать, что «революция Тэтчер» принесла хаос и что возврат к прямому государственному управлению услугами (если не к государственной собственности на производство) все еще желателен. Но после ухода Тэтчер именно им приходилось доказывать собственную правоту – и ни в каком отношении, кроме таких центральных для социального благополучия областей, как образование и медицина, их позиция не находила сочувствия.

Иногда высказывается предположение, что роль Тэтчер в этом изменении была преувеличена, что обстоятельства в любом случае подтолкнули бы Британию в «тэтчеровском» направлении: послевоенный социальный пакт уже выдыхался. Возможно. Но даже оценивая прошлое, трудно понять, кто, кроме миссис Тэтчер, мог бы сыграть роль его могильщика. Необходимо признать масштаб преобразований, которые она совершила, как благих, так и вредных. Любому, кто заснул бы в Англии в 1978 году и проснулся 20 лет спустя, страна показалась бы совершенно незнакомой: совсем непохожей на себя прежнюю – и заметно отличающейся от остальной Европы.

Франция тоже резко изменилась за эти годы, со схожими во многом последствиями. Но в то время как в Британии основные положения послевоенного консенсуса были разрушены революцией справа, во Франции именно возрождение и трансформация некоммунистических левых сломала политическую расстановку сил. Многие годы французская политика находилась в плену параллельных и противоположных друг другу центров притяжения: Коммунистической партии слева и голлистов справа. Вместе со своими младшими партнерами слева и справа коммунисты и голлисты добросовестно воплощали и распространяли особую французскую традицию политической лояльности, определяемую регионом, профессией и религией.

Эти жесткие структуры французской политической социологии, нерушимые с середины XIX века, как мы видели, уже находились под ударом, со стороны социальных и культурных сдвигов шестидесятых. Левые больше не могли рассчитывать на голоса пролетарского блока. Правых теперь ничего не связывало с личностью и аурой де Голля, который умер в 1970 году, и основополагающая мера политического консерватизма во Франции – склонность консервативных избирателей быть практикующими католиками – была поставлена под вопрос снижением уровня религиозности, поскольку церкви деревень и маленьких городов Франции теряли своих прихожан и особенно их детей, переселявшихся в крупные города.

Но происходили и более глубокие изменения. Французам казалось, что в 1970-х и в начале 1980-х годов традиционное французское общество и старый образ жизни – по-разному и с любовью описываемые и вспоминавшиеся как la France profonde («глубокая Франция»), la douce France («сладостная Франция»), la bonne vieille France («добрая старая Франция»), la France éternelle («вечная Франция») – исчезали на их глазах. Аграрная модернизация 1950-х и 1960-х годов, миграция сыновей и дочерей крестьян в города неуклонно истощали и опустошали французские сельские районы. Возрожденная национальная экономика преобразовывала рабочие места, маршруты путешествий и досуг нового класса городских жителей. Шоссе и железные дороги, десятилетиями зараставшие сорняками и покрывавшиеся грязью, были перестроены, благоустроены или заменены практически новой сетью национальных коммуникаций. Сами города, долгое время сохранявшие печальную атмосферу упадка и недоинвестирования, наполнялись людьми и энергией.

Французы не всегда радовались темпам перемен. Возникли политические движения, протестующие против ускорения и урбанизации общественной жизни, роста городов и депопуляции сельской местности. Одна из черт, унаследованных из шестидесятых – возрожденный интерес к локальным и региональным языкам и культуре, – казалось, угрожала территориальной целостности и единству Франции. Для испуганных современников их страна будто совершенствовалась и распадалась одновременно. Но государство оставалось в стороне. В Великобритании связь между всеобъемлющим государством и неэффективной экономикой, на которой Маргарет Тэтчер делала такой уничижительный акцент, многим казалась самоочевидной. Но во Франции само государство словно держало в руках ключ к экономическому возрождению страны. Его менеджеры были интеллектуальной элитой страны; его планировщики считали себя классом беспристрастных государственных служащих, не затронутых эфемерными идеологическими страстями и социальными взрывами нации. Политика во Франции резко разделила нацию по вопросу о том, кто получит власть и для каких социальных целей,