Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

результат – выросли сборы для тех, кто платить мог. В некоторых странах (особенно во Франции) расходы на пенсионное обеспечение и национальное страхование легли тяжелым бременем на работодателей – серьезный фактор в период повсеместной высокой безработицы. Но прямые расходы национальной казны представлялись более насущной проблемой: в процентах от ВВП государственный долг к середине 1980-х годов достиг исторически высокого уровня – 85 % в случае Италии. В Швеции к 1977 году треть национального продукта составляли социальные расходы, нагрузка на бюджет, которую можно было покрыть только либо за счет дефицита, либо за счет повышения налогов на те самые группы граждан – наемных работников, государственных служащих и специалистов, – от которых до сих пор зависел социал-демократический консенсус.

Государственная политика с 1930-х годов основывалась на практически не подвергавшемся сомнению «кейнсианском» подходе. Он предполагал само собой разумеющимся, что экономическое планирование, дефицитный бюджет и полная занятость изначально желательны и поддерживают друг друга. Его критики предложили два аргумента. Первый, довольно простой, заключался в том, что набор социальных услуг и обеспечения, к которым привыкли западные европейцы, не был устойчивым. Второй аргумент, выдвинутый с особым рвением в Великобритании, где национальная экономика шаталась от кризиса к кризису большую часть послевоенных десятилетий, состоял в том, что интервенционистское государство, стабильно оно или нет, – это препятствие для экономического роста.

Государство, настаивали эти критики, необходимо отстранить как можно дальше от рынка товаров и услуг. Оно не должно владеть средствами производства, не должно распределять ресурсы, не должно осуществлять или поощрять монополии, и оно не должно устанавливать цены или определять доходы. По мнению этих «неолибералов», большинство услуг, которые в настоящее время предоставляет государство – страхование, жилье, пенсии, здравоохранение и образование, – могли бы предоставляться более эффективно частным сектором, при этом граждане платили бы за них из доходов, больше не направляемых (ошибочно) в общественную сферу. Один из ведущих представителей либерализма свободного рынка, австрийский экономист Фридрих Хайек, считал, что даже самые эффективно управляемые государства не способны оптимально обрабатывать данные и воплощать их в правильную политику: в самом процессе получения экономической информации они искажают ее.

Идеи не отличались новизной. Они были основополагающими для более раннего поколения докейнсианских либералов, воспитанных на доктринах свободного рынка неоклассической экономики. Позднее специалисты знали их по работам Хайека и его американского ученика Милтона Фридмана. Но после Великой депрессии 1930-х годов и бума спроса 50-х и 60-х такие взгляды обычно отвергались (по крайней мере, в Европе) как политически близорукие и экономически анахроничные. Однако с 1973 года теоретики свободного рынка возродились, громогласные и уверенные в себе, чтобы возложить вину за эндемическую экономическую рецессию и сопутствующие беды на «большое правительство» и мертвую хватку налогообложения и планирования, которой они якобы сжимали национальную энергию и инициативу. Во многих местах эта риторическая стратегия представлялась весьма соблазнительной для молодых избирателей, не имевших личного опыта пагубных последствий подобных взглядов, которые в последний раз добились интеллектуального превосходства полвека назад. Но только в Британии политические ученики Хайека и Фридмана смогли захватить контроль над государственной политикой и провести радикальную трансформацию политической культуры страны.

Более чем иронично, что это должно было произойти именно в Великобритании, поскольку ее экономика, хотя и интенсивно регулировалась, была, пожалуй, наименее «планируемой» из всех в Европе. Правительство постоянно манипулировало ценовыми механизмами и фискальными «сигналами», но единственным идеологически обусловленным аспектом британской экономической жизни стали национализации, впервые проведенные лейбористским правительством после 1945 года. И хотя аргументы в пользу «государственной собственности на средства производства, распределения и обмена» (пункт IV устава лейбористской партии 1918 года) сохранялись в качестве элемента партийной политики, немногие из лидеров лейбористов уделяли этому внимание не только на словах.

Основа британского государства всеобщего благосостояния заключалась не в экономическом «коллективизме», а в универсализированных социальных институтах страны, прочно укорененных в реформизме либеральных современников Кейнса начала XX века. Для большинства британских избирателей, как левых, так и правых, имело значение не экономическое планирование или государственная собственность, а бесплатная медицина, бесплатное государственное образование и субсидируемый общественный транспорт. Все перечисленное было не очень качественным – стоимость управления государством всеобщего благосостояния в Великобритании оказывалась на самом деле ниже, чем в других странах, из-за недостаточного финансирования услуг, неадекватных государственных пенсий и плохого обеспечения жильем, – но оно широко воспринималось как неотъемлемое право. Как бы сильно такие социальные блага ни осуждались неолиберальными критиками, называвшими их малоэффективными и неэффективными, они оставались политически неприкосновенными.

Современная Консервативная партия, от Уинстона Черчилля до Эдварда Хита, приняла британский «общественный договор» почти с таким же энтузиазмом, как кейнсианские «социалисты» Лейбористской партии, и много лет твердо придерживалась средней позиции (в конце концов, именно Черчилль заметил еще в марте 1943 года, что «нет лучшей инвестиции для любого сообщества, чем вкладывать молоко в младенцев»). Когда в 1970 году Эдвард Хит собрал группу сторонников свободного рынка в Селсдон-парке недалеко от Лондона, чтобы обсудить экономические стратегии будущего консервативного правительства, его мимолетное и намеренно неоднозначное заигрывание с их довольно умеренными предложениями обрушило на него бурю насмешливого осуждения. Обвиненный в стремлении вернуться к неандертальскому примитивизму экономических джунглей, «человек из Селсдона» поспешно отступил.

Если британский политический консенсус рухнул в последующее десятилетие, то это произошло не из-за идеологической конфронтации, а в результате продолжающейся неспособности правительств всех мастей определить и внедрить успешную экономическую стратегию. Исходя из того, что экономические беды Британии были результатом хронического недоинвестирования, неэффективности управления и распространенных трудовых споров по поводу заработной платы и разграничения рабочих мест, как лейбористское, так и консервативное правительства пытались заменить анархию британских промышленных отношений плановым консенсусом по австро-скандинавскому или немецкому образцу – «политикой цен и доходов», как ее называли в Британии с характерным эмпирическим минимализмом.

Они потерпели неудачу. Лейбористская партия не смогла навести порядок в промышленности, потому что ее спонсоры в профсоюзах предпочитали столкновения в стиле XIX века на рабочих местах – где у них были хорошие шансы на победу – договорам, подписанным на Даунинг-стрит, которые связали бы им руки на годы вперед. Консерваторы, в частности правительство Эдварда Хита 1970–1974 годов, добились еще меньшего успеха, во многом из-за обоснованных, исторически укоренившихся подозрений в определенных слоях британского рабочего класса – прежде всего шахтеров – относительно любого компромисса с министерствами тори. Поэтому, когда Хит предложил закрыть ряд нерентабельных угольных шахт в 1973 году и попытался наложить правовые ограничения на полномочия профсоюзов инициировать трудовые споры (то, что Лейбористская партия сначала предложила, а затем сама же и отвергла несколькими годами ранее), его правительство загнали в угол волны забастовок. Когда он назначил выборы, призванные решить, как выразился, «кто управляет страной», то проиграл Гарольду Вильсону, который благоразумно отказался сам брать в руки дубинки.

Только при лейбористском правительстве преемника Вильсона Джеймса Каллагана с 1976 по 1979 год начала формироваться новая политика. Движимые отчаянием и