Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

пропорциональном отношении намного больше, чем любая другая страна. Пока не было новых бедных претендентов, ожидающих своей очереди, этот уровень перераспределительной щедрости – цена греческого согласия на решения Сообщества – мог быть оплачен национальными донорами Сообщества, в основном Западной Германией. Но с дорогостоящим объединением Германии и перспективой нового пула неимущих государств-кандидатов из Восточной Европы, щедрые прецеденты средиземноморских лет вступления, как мы увидим, оказались обременительными и спорными.

Чем больше становилось Европейское сообщество, тем сложнее было им управлять. Единогласие, необходимое в межправительственном Совете министров, привело к бесконечным дебатам. На согласование решений могли уйти годы – одной директиве по определению и регулированию минеральной воды потребовалось 11 лет, чтобы выйти из палат Совета. Нужно было что-то делать. Существовало давнее мнение, что европейский «проект» нуждается в притоке целеустремленности и энергии – конференция в Гааге в 1969 году стала первой из нерегулярной серии встреч, призванных «перезапустить Европу», – и личная дружба президента Франции Валери Жискар д'Эстена и канцлера Германии Шмидта в 1975–1981 годах благоприятствовала такой повестке дня.

Но легче было продвигаться путем негативной экономической интеграции – отменяя тарифы и торговые ограничения, субсидируя неблагополучные регионы и сектора, – чем согласовывать осмысленные критерии, требующие позитивных политических действий. Причина выглядела достаточно просто. Пока хватало денег, чтобы двигаться, экономическое сотрудничество представлялось как чистая выгода для всех сторон, тогда как любой политический шаг в направлении европейской интеграции или координации неявно угрожал национальной автономии и ограничивал внутреннюю политическую инициативу. Только когда могущественные лидеры доминирующих государств соглашались по своим собственным причинам работать вместе ради какой-то общей цели, можно было добиться изменений.

Именно таким образом Вилли Брандт и Жорж Помпиду запустили первую систему валютной координации, «Змею»; Гельмут Шмидт и Жискар д'Эстен развили ее в Европейскую валютную систему (ЕВС), а Гельмут Коль и Франсуа Миттеран, их последователи, стали вдохновителями Маастрихтского договора 1992 года, давшего жизнь Европейскому союзу. Именно Жискар и Шмидт изобрели «дипломатию саммитов» как способ обойти препятствия в виде громоздкой наднациональной бюрократии в Брюсселе – еще одно напоминание о том, что, как и в прошлом, франко-германское сотрудничество было необходимым условием для объединения Западной Европы.

Импульсом франко-германских шагов в 70-е послужила экономическая встревоженность. Европейская экономика росла медленно, если росла вообще, инфляция не поддавалась остановке, а неопределенность, вызванная крахом Бреттон-Вудской системы, означала, что обменные курсы стали нестабильными и скакали непредсказуемо. «Змея», ЕВС и экю были своего рода второсортным – поскольку региональным, а не международным – ответом на проблему, постепенно заменяя доллар немецкой маркой в качестве стабильной резервной валюты для европейских банкиров и рынков. Несколько лет спустя решение использовать евро вместо национальных валют, несмотря на все разрушительные символические последствия, стало логичным шагом. Таким образом, окончательное появление единой европейской валюты стало результатом прагматичных ответов на экономические проблемы, а не рассчитанным стратегическим выбором на пути к заранее определенной европейской цели.

Тем не менее, убедив многих наблюдателей – особенно ранее скептически настроенных социал-демократов – в том, что экономическое восстановление и процветание больше не могут быть достигнуты только на национальном уровне, успешное монетарное сотрудничество западноевропейских государств послужило неожиданной ступенькой к другим формам коллективных действий. При отсутствии сильной принципиальной оппозиции главы государств и правительств Сообщества подписали в 1983 году Торжественную декларацию, в которой обязались создать Европейский союз. Точную форму такого Союза позже выработали в ходе переговоров, приведших к Единому европейскому акту (ЕЕА), который был принят Европейским советом в декабре 1985 года и вступил в силу в июле 1987 года.

ЕЕА стал первым значительным пересмотром первоначального Римского договора. Статья 1 достаточно ясно гласила, что «Европейские сообщества и европейское политическое сотрудничество будут иметь своей целью совместное содействие достижению конкретного прогресса на пути к европейскому единству». И просто заменив «Сообщество» на «Союз», лидеры 12 стран-членов сделали в принципе решительный шаг вперед. Однако подписавшие избегали или откладывали все действительно спорные вопросы, в частности, растущее бремя сельскохозяйственного бюджета Союза. Они также осторожно обходили неловкое отсутствие какой-либо общей европейской политики в области обороны и иностранных дел. В разгар «новой холодной войны» 1980-х годов и на пороге важных событий, разворачивающихся в нескольких десятках миль к востоку от них, государства – члены Европейского союза решительно сосредоточили свои взоры на внутренних делах того, что все еще было в первую очередь общим рынком, хотя и охватывающим более 300 миллионов человек.

Однако они согласились целенаправленно двигаться к подлинному единому внутреннему рынку товаров и труда (который должен был быть реализован к 1992 году) и принять систему «квалифицированного большинства» в решениях Союза. «Квалифицированного» – то есть, по настоянию более крупных членов (особенно Великобритании и Франции), что они должны сохранить право блокировать предложения, которые считают нежелательными для своих национальных интересов. Это были реальные изменения, и с ними согласились, потому что единый рынок в принципе поддерживался всеми, от Маргарет Тэтчер до Зеленых, хотя и по довольно разным причинам. Они способствовали и предвосхищали подлинную экономическую интеграцию следующего десятилетия.

Отход от системы национальных вето в Европейском совете был неминуем, если предполагалось, что какие-либо решения вообще будут приниматься все более громоздким сообществом государств, удвоившим свои размеры всего за 13 лет и уже ожидавшим заявок на членство от Швеции, Австрии и других стран. С увеличением (своих) размеров будущий Европейский союз становился все более привлекательным для тех, кто в него еще не входил. Однако для граждан государств-членов наиболее значимой чертой Европейского союза в те годы был не способ его управления (о чем большинство людей совершенно не ведали) и не проекты его лидеров по более тесной интеграции, а количество денег, текущих через его казну, и способ, которым эти деньги распределялись.

Первоначальный Римский договор предусматривал только одно агентство с конкретной задачей – выявлять регионы в государствах-членах, которым требовалась помощь, а затем распределять им денежные средства Сообщества. Это был Европейский инвестиционный банк, созданный по настоянию Италии. Но поколение спустя региональные расходы в форме денежных субсидий, прямой помощи, стартовых фондов и других инвестиционных стимулов стали основным источником бюджетного расширения в Брюсселе и, безусловно, самым влиятельным рычагом из имевшихся в распоряжении Сообщества.

Причина этого заключалась в сочетании регионализма в отдельных государствах-членах и растущего экономического неравенства между самими государствами. В первые годы после Второй мировой войны европейские государства все еще были унитарными, управляемыми из центра без особого внимания к местному разнообразию или традициям. Только новая итальянская конституция 1948 года признала необходимость существования региональных властей: и даже при этом ограниченные в своих правах местные органы власти, которые она предусматривала, оставались мертвой буквой еще четверть века. Но как раз тогда, когда местные требования автономии стали серьезным фактором во внутренних политических расчетах по всей Европе, ЕС по своим причинам ввел систему региональных фондов, начав в 1975 году с Европейского фонда регионального развития (ЕФРР).

С