Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

точки зрения брюссельских чиновников, ЕФРР и другие так называемые «структурные фонды» преследовали две цели. Первая задача состояла в том, чтобы решить проблему экономической отсталости и неравномерности в рамках Сообщества, которое все еще во многом руководствовалось послевоенной культурой «роста», что совершенно ясно отразилось в Едином европейском акте. С каждой новой группой членов появлялось новое неравенство, которое требовало внимания и компенсации, чтобы экономическая интеграция имела успех. Итальянский Меццоджорно больше не являлся единственной бедной зоной, как когда-то: большая часть Ирландии, части Великобритании (Ольстер, Уэльс, Шотландия и север и запад Англии), большая часть Греции и Португалии, Южная, Центральная и Северо-Западная Испания – все они были бедны и, если когда-либо хотели наверстать упущенное, нуждались в значительных субсидиях и перераспределении центральной помощи.

В 1982 году, если принять средний доход в Европейском сообществе за 100, то Дания – самый богатый член – находилась на отметке 126, Греция – всего 44. К 1989 году ВВП на душу населения в Дании все еще более чем вдвое превышал португальский (в США разрыв между богатыми и бедными штатами оказался на треть меньше). И речь шла о средних национальных данных – региональные различия выглядели еще заметнее. Даже в богатых странах существовали зоны, требовавшие внимания: когда Швеция и Финляндия присоединились к Союзу в середине 1990-х годов, их арктические регионы, малонаселенные и полностью зависевшие от грантов на содержание и других субсидий из Стокгольма и Хельсинки, теперь также имели право на помощь из Брюсселя. Чтобы устранить географические и рыночные деформации, которые заперли испанскую Галисию или шведский Вестерботтен в отстающем состоянии, агентства в Брюсселе выделяли большие суммы денег – принося несомненные местные выгоды, но также создавая в процессе дорогостоящие, громоздкие и иногда коррумпированные локальные бюрократии[558].

Второй мотив чрезвычайно дорогостоящих проектов финансирования регионов Европы (различные «структурные» и «сплоченные» фонды поглотили 35 % всех расходов ЕС к концу века) – дать Европейской комиссии в Брюсселе возможность обойти несговорчивые центральные правительства и напрямую сотрудничать с региональными заинтересованными структурами в государствах-членах. Эта стратегия оказалась очень успешной. С конца 1960-х годов регионализм рос (в некоторых случаях возрождался) повсюду. Бывшие активисты 1968 года, заменив политическую догму региональной привязанностью, теперь стремились возродить и использовать старый окситанский язык на юго-западе Франции. Как и их коллеги-активисты в Бретани, они нашли общее дело с каталонскими и баскскими сепаратистами, шотландскими и фламандскими националистами, североитальянскими сепаратистами и многими другими, все они выражали общее негодование по поводу «плохого правления» из Мадрида, Парижа, Лондона или Рима.

Новая региональная политика распадалась на множество пересекающихся подкатегорий – историческую, лингвистическую, религиозную. Она стремилась к автономии, самоуправлению или даже полной национальной независимости – но в целом существовала разница между богатыми провинциями, недовольными тем, что им приходится субсидировать бедные регионы собственной страны, и исторически неблагополучными или недавно деиндустриализированными зонами, обиженными на то, что ими пренебрегают безответственные национальные политики. К первой категории относились Каталония, Ломбардия, бельгийская Фландрия, Баден-Вюртембург или Бавария в Западной Германии и регион Рона-Альпы на юго-востоке Франции (который вместе с Иль-де-Франс давал почти 40 % французского ВВП к 1990 году). Во второй категории оказались Андалусия, большая часть Шотландии, франкоговорящая Валлония и многие другие.

Предполагалось, что обе категории выиграют от европейской региональной политики. Богатые регионы, такие как Каталония или Баден-Вюртемберг, открыли офисы в Брюсселе и научились самостоятельно лоббировать инвестиции или политику Сообщества, отдающую предпочтение местным учреждениям над национальными. Политические представители из неблагополучных регионов так же быстро научились манипулировать грантами и помощью из Брюсселя, чтобы увеличить свою локальную популярность и тем самым оказать давление на уступчивые власти в Дублине или Лондоне, чтобы те поощряли и даже дополняли щедрость Брюсселя. Эти договоренности устраивали всех: европейская казна могла терять миллионы, субсидируя туризм на обезлюдевшем западе Ирландии или налоговые льготы для привлечения инвесторов в районы хронической безработицы в Лотарингии или Глазго, но даже если думать только с позиции просвещенного эгоизма, бенефициары становились лояльными «европейцами». Так, Ирландия успешно заменила или обновила большую часть своей обветшалой транспортной и канализационной инфраструктуры, и в этом она была не одинока среди более бедных, периферийных государств-членов[559].

ЕЕА расширил полномочия Сообщества на многие сферы политики – окружающую среду, практику трудоустройства, местные инициативы в области исследований и разработок, – в которых ЕС ранее не участвовал. Все это влекло за собой распределение средств Брюсселя напрямую местным получателям. Такая кумулятивная «регионализация» Европы была бюрократической и дорогостоящей. Возьмем один крошечный пример, который может заменить сотни ему подобных: итальянский регион Альто-Адидже/ Южный Тироль на северной границе страны с Австрией был официально классифицирован Брюсселем в 1975 году как «горный» (неоспоримое утверждение). Тринадцать лет спустя его объявили более чем на 90 % «сельским» (что не менее очевидно для любого случайного путешественника), или – на брюссельском жаргоне – «Зоной цели 5-b». В этом двойном качестве Альто-Адидже теперь имел право на средства из фондов защиты окружающей среды, гранты на поддержку сельского хозяйства, гранты на повышение профессиональной подготовки, гранты на поощрение традиционных ремесел и гранты на улучшение условий жизни с целью сохранения населения.

Соответственно, между 1993 и 1999 годами крошечный Альто-Адидже получил в общей сложности 96 миллионов экю (это будет примерно столько же в евро 2005 года). В так называемый «Третий период» европейского структурного финансирования, запланированный на 2000–2006 годы, в распоряжение провинции должны были поступить еще 57 миллионов евро. В рамках «Второй цели»[560] предполагалось, что эти средства пойдут в пользу 83 000 жителей, проживающих в «исключительно» горных или «сельских» зонах. С 1990 года правительственный департамент в Больцано, столице провинции, занимался исключительно обучением местных жителей тому, как извлечь выгоду из «Европы» и европейских ресурсов. С 1995 года провинция также имеет представительство в Брюсселе (совместное с соседней итальянской провинцией Трентино и австрийским регионом Тироль). Официальный веб-сайт Больцано (доступный на итальянском, немецком, английском, французском и ладино, разновидности швейцарского диалекта ретороманского языка), как и следовало ожидать, с энтузиазмом относится к европейскому проекту.

Результатом как в Южном Тироле, так и в других местах стало то, что – дорого это обошлось или нет – интеграция континента «снизу вверх», как настаивали ее сторонники, похоже, сработала. Когда в 1985 году был создан «Совет [позднее Ассамблея] европейских регионов», он уже включал 107 регионов-членов, и ожидалось, что их число увеличится. Определенный вид объединенной Европы действительно начал вырисовываться. Регионализм, когда-то являвшийся делом горстки лингвистических рецидивистов или ностальгирующих фольклористов, теперь предлагался как альтернативная, «субнациональная» идентичность: вытесняя саму нацию и становясь тем более легитимным, что он пришел с одобрения официального Брюсселя и даже – хотя и с заметно меньшим энтузиазмом – из национальных столиц.

Жители этого все более фрагментированного Сообщества, чьи граждане теперь исповедовали по собственному выбору множественные приверженности с различным культурным резонансом и повседневной значимостью, возможно, были менее однозначно «итальянцами», «британцами» или «испанцами», чем в прошлые