Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

десятилетия. Но это не обязательно приводило к тому, что чувствовали себя в большей степени «европейцами», несмотря на устойчивое распространение «европейских» ярлыков, выборов и институтов. Пышная поросль агентств, СМИ, учреждений, представителей и фондов принесла много выгод, но не стала объектом привязанности. Одной из причин, возможно, было обилие официальных каналов распределения и контроля за администрированием европейских щедрот: и без того сложный механизм современного государственного управления, его министерств, комиссий и директоратов, теперь удвоился и даже утроился сверху (Брюссель) и снизу (провинция или регион).

Результатом стала не только бюрократия невероятного масштаба, но и коррупция, вызванная и поощряемая огромным объемом доступного финансирования. Они во многих случаях требовали преувеличения и даже выдумывания местных нужд и, таким образом, практически провоцировали финансовое недовольство, которое оставалось незамеченным менеджерами Сообщества в Брюсселе, но рисковало дискредитировать их предприятие даже в глазах его бенефициаров. «Европе» в те годы не слишком хорошо служили ее собственные достижения: репутация принятия решений далекими и никем не избиравшимися чиновниками дополнялась хорошо подкрепленными слухами о политических подкупах и коррупции.

Знакомые недостатки местной политики – клиентелизм, коррупция, манипуляция, – которые, как считалось, преодолели более хорошо управляемые национальные государства, теперь снова всплыли на поверхность в континентальном масштабе. Ответственность в глазах общества за периодические «евроскандалы» была благоразумно переложена национальными политиками на плечи невидимого класса невыборных «еврократов», чья дурная репутация не несла в себе политических издержек. Тем временем раздувающийся бюджет Сообщества защищался его получателями и пропагандистами во имя межнациональной «гармонизации» или справедливой компенсации (и подпитывался из, казалось бы, бездонных фондов Сообщества).

Короче говоря, «Европа» начинала представлять собой существенный «моральный риск», как с ликованием утверждали ее придирчивые критики, особенно в Великобритании. Продолжавшееся десятилетиями стремление преодолеть разобщенность континента чисто техническими мерами выглядело решительно политическим, но при этом не обладало искупительной легитимностью традиционного политического проекта, реализуемого избранным классом знакомых политиков. Поскольку «Европа» имела определенную цель, ее экономическая стратегия все еще основывалась на расчетах и амбициях 50-х. Что касается политики: уверенный, интервенционистский тон заявлений Европейской комиссии – а также авторитет и открытые чековые книжки, с которыми европейские эксперты приезжали в отдаленные регионы, – свидетельствовали о стиле правления, прочно укоренившемся в пору расцвета социал-демократии начала 60-х.

Несмотря на все их похвальные усилия по преодолению недостатков национального политического расчета, мужчины и женщины, строившие «Европу» в 70-е и 80-е, все еще были на удивление провинциальны. Их величайшее транснациональное достижение того времени, подписанное в июне 1985 года Шенгенское соглашение, весьма показательно в этом отношении. По его условиям Франция, Западная Германия и страны Бенилюкса согласились отменить общие границы и ввести единый режим паспортного контроля. Отныне желающие легко могли пересечь границу между Германией и Францией точно так же, как долгое время не возникало проблем с перемещением, скажем, между Бельгией и Голландией.

Но подписавшие Шенген взамен брали на себя обязательство: обеспечить самые строгие визовые и таможенные режимы между собой и не участвующими в соглашении странами. Например, французы, открывая свою границу для любого, кто едет из Германии, должны были быть уверены, что немцы применили самые строгие критерии в своих пунктах въезда. Таким образом, открывая внутренние границы между некоторыми государствами – членами ЕС, Соглашение решительно укрепило внешние, отделяющие их от чужаков. Цивилизованные европейцы действительно могли пересекать границы – но «варваров» решительно удерживали за их пределами[561].

XVII. Новый реализм

«Нет такого понятия, как „общество“. Есть отдельные мужчины и женщины, и есть семьи».

Маргарет Тэтчер

«Французы начинают понимать, что именно бизнес создает богатство, определяет наш уровень жизни и устанавливает наше место в мировых рейтингах».

Франсуа Миттеран

«В конце эксперимента Миттерана французские левые оказались лишенными идей, надежд и поддержки в большей мере, чем за всю свою историю».

Дональд Сассун

Каждая политически значимая революция предвосхищается трансформацией интеллектуального ландшафта. Европейские потрясения 1980-х годов не были исключением. Экономический кризис начала 70-х подорвал оптимизм послевоенных десятилетий Западной Европы, раздробив традиционные политические партии и выдвинув непривычные вопросы в центр публичных дебатов. Политический спор по обе стороны фронта холодной войны решительно ломал десятилетия укоренившихся ментальных привычек – и с неожиданной скоростью формировал новые. К лучшему или к худшему, рождался новый реализм.

Первой жертвой перемен в настроениях стал консенсус, который до сих пор охватывал послевоенное государство, вместе с неокейнсианской экономикой, обеспечивавшей его интеллектуальную устойчивость. К концу 1970-х годов европейское государство всеобщего благосостояния начало подсчитывать цену собственного успеха. Послевоенное поколение беби-бумеров вступало в средний возраст, и правительственные статистики уже предупреждали о расходах на его поддержку в старости – проблема, которая все ближе маячила на бюджетном горизонте благодаря повсеместному снижению пенсионного возраста. Например, 72 % мужчин Западной Германии в возрасте 60–64 лет работали полный рабочий день в 1960 году; 20 лет спустя только 44 % мужчин этой возрастной группы все еще были заняты. В Нидерландах падение произошло с 81 % до 58 %.

В течение нескольких лет самая большая поколенческая когорта в известной истории Европы прекратит вносить налоги в национальную казну и начнет извлекать огромные суммы – будь то в форме гарантированных государственных пенсий или, косвенно, но с сопоставимым воздействием, предъявляя повышенные требования к государственным медицинским и социальным услугам. Более того, будучи также самым благополучным поколением из когда-либо существовавших, они почти наверняка проживут дольше. И к этой обеспокоенности теперь добавилась растущая стоимость выплаты пособий по безработице, к 1980 году ставшая основной проблемой бюджета в каждом государстве Западной Европы.

Эти широко распространенные опасения были не беспочвенными. Послевоенные государства всеобщего благосостояния основывались на двух неявных предположениях: что экономический рост и создание рабочих мест (и, следовательно, государственный доход) сохранятся на высоком уровне 1950-х и 1960-х годов и что рождаемость останется значительно выше уровня воспроизводства, обеспечивая готовый приток новых налогоплательщиков для выплаты пенсий своим родителям – а также бабушкам и дедушкам. Теперь оба предположения оказались под вопросом, но демографический просчет стал более драматичным из двух. К началу 1980-х годов в Западной Европе коэффициент воспроизводства населения в 2,1 ребенка на женщину был достигнут или превышен только в Греции и Ирландии. В Западной Германии он составлял 1,4 на женщину. В Италии этот показатель вскоре упал еще ниже: если в 1950 году 26,1 % итальянцев – более четверти – были моложе 14 лет, то к 1980 году этот показатель снизился до 20 %, или одного из пяти. К 1990 году он упал до 15 %, приблизившись к одному из семи[562].

Казалось, что в процветающей Западной Европе в течение двух десятилетий не хватит людей, чтобы платить по счетам, – и само процветание стало казаться виновником этого, вместе с надежной контрацепцией и растущим числом женщин, работающих вне дома[563]. Как