Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

улицах, это был «гранд суар» («великий вечер»), канун революции, порог радикального разрыва с прошлым. Если судить только по электоральным данным, это утверждение покажется курьезным. Как и во время прошлых выборов, завершавшихся серьезными изменениями – победа Французского народного фронта в апреле 1936 года, с которой немедленно сравнивали достижение Миттерана, или выборы Маргарет Тэтчер в 1979 году, – голоса французов в 1981 году не перераспределялись радикально. Действительно, Миттеран показал худшие результаты в первом туре, чем на своих предыдущих выборах президента в 1965 и 1974 годах.

Разница проявлялась именно в дисциплине левых избирателей, которые на этот раз сплотились вокруг Миттерана во втором туре, а не воздержались из-за сектантского упрямства, и в расколе на правом фланге. Из тех, кто голосовал за Ширака в первом туре президентских выборов 1981 года, 16 % отдали свои голоса Миттерану две недели спустя – вместо того, чтобы переизбрать прежнего президента Жискара д'Эстена: человека, которого резко не принимали сторонники Ширака из числа голлистов. Если бы правые не разделились таким образом, не было бы ни президента Миттерана, ни социалистического триумфа на последующих выборах в законодательные органы – ни грандиозного вечера радикальных ожиданий.

Стоит подчеркнуть это, поскольку от результатов выборов 1981 года, казалось, зависело очень многое. Задним числом становится ясно, как понимал сам Миттеран, что его достижением в 1981 году была «нормализация» процесса чередования во Французской Республике, отношение к социалистам как к нормальной правящей партии. Но для сторонников Миттерана в 1981 году картина выглядела совсем иначе. Они видели целью не нормализовать чередование власти в будущем, а захватить ее и использовать здесь и сейчас. Они приняли за чистую монету обещания своего лидера о радикальных преобразованиях, его обязательство смести не только коррупцию и скуку времен Жискара, но и саму капиталистическую систему. Исключенные из власти на столь долгий период, воинственные социалисты Франции могли свободно мечтать о революции.

Ведь левые не управляли Францией уже многие десятилетия; в действительности они никогда не пользовались властью, которая не была бы ограничена партнерами по коалиции, несговорчивыми банкирами, валютными кризисами, международными чрезвычайными ситуациями и целым рядом других оправданий своей неспособности внедрить социализм. В 1981 году казалось, что ни одно из них не было применимо, и не существовало никаких извинений для отступления. Более того, отождествление контроля над государством с проведением революционных изменений было настолько глубоко укоренено в радикальной политической культуре Франции, что сам факт победы на выборах воспринимался как знак грядущей социальной конфронтации.

Как и сам Маркс, французские левые отождествляли все реальные изменения с политической революцией в целом и Великой Французской революцией в частности. Они восторженно сравнивали текущие события с 1871 и даже 1791 годами. Ничто из того, что сказал Миттеран в ходе кампании, не заставляло наиболее преданных его последователей думать иначе. Чтобы «кинуть» коммунистов и левое крыло своей собственной партии, Миттеран украл их революционную личину. Его избирательная кампания вызвала ожидания – теперь все ждали, что он их оправдает.

Таким образом, годы правления Миттерана начались с амбициозной и радикальной программы: сочетание морально возвышающих и давно назревших социальных реформ (из которых отмена смертной казни была самой значительной) с фантасмагорической программой «антикапиталистического» законодательства. Заработную плату повысили, пенсионный возраст снизили, рабочее время сократили. Но основным элементом программы был беспрецедентный график национализаций. В первый год своего правления новое социалистическое правительство премьер-министра Пьера Моруа взяло под государственный контроль, среди прочего, 36 банков, два крупных финансовых дома, пять крупнейших промышленных корпораций Франции (включая Thomson Brandt, крупного производителя электротехнической и электронной продукции в стране), Usinor и Sacilor, гигантские французские металлургические группы. За этими шагами не стояло никакой заранее определенной экономической стратегии. Говорили о том, чтобы оживить замедляющуюся французскую экономику путем вливания государственного капитала. Но эта идея не была ни новой, ни особенно социалистической: премьер-министр Жак Ширак еще в середине 1970-х годов некоторое время рассматривал аналогичные проекты роста, ориентированные на спрос. Основной функцией национализаций 1981–1982 годов, как и сопровождавшего их валютного контроля, стало показать антикапиталистические намерения нового режима; подтвердить, что выборы 1981 года действительно изменили нечто большее, чем просто персональный состав правительства.

В действительности, с самого начала всем заинтересованным лицам было ясно, что государственные банки, например, могли функционировать только при условии предоставления им «полной автономии в принятии решений и действиях», тем самым устраняя регулирующие и социально-перераспределительные цели, которые изначально выдвигались для оправдания их поглощения. Эта прагматичная уступка иллюстрирует более широкое препятствие, с которым столкнулась «революция» Миттерана. В течение года новый режим смело стремился представить радикальное лицо Франции и миру. Поначалу все выглядело убедительно – Жак Аттали, близкий советник Миттерана, отметил, что американские чиновники (всегда следившие за таким отступничеством) утверждали, что не видят большой разницы между французской экономической политикой и политикой Советского Союза.

Но для Франции встать на «социалистический» путь в 1982 году означало бы ввести не только валютный контроль, но и целый спектр правил, отрезающих страну от ее коммерческих партнеров и переводящих экономику на фактически автаркическую основу. Убрать Францию с международных финансовых рынков, возможно, не было бы таким невообразимым начинанием, каким оно стало позже: в 1977 году рыночная капитализация одной только IBM была вдвое больше, чем всей Парижской биржи. Более важным стал тот факт, что этот шаг спровоцировал бы отдаление Франции и, возможно, даже ее выход из Европейского сообщества, чьи соглашения о тарифах, рынках и валютных курсах – не говоря уже о надвигающихся планах по созданию единого рынка – уже серьезно ограничивали возможности для государств-членов в этой сфере.

На таких соображениях, по-видимому, и сосредоточился Миттеран – чему, несомненно, способствовали свидетельства растущей паники в деловых кругах и признаки того, что валюта, ценности и люди перемещаются за границу в возрастающем темпе, ускоряя экономический кризис. 12 июня 1982 года президент решился на разворот. Отвергнув мнения своих более радикальных советников, Миттеран уполномочил правительство заморозить цены и заработную плату на четырехмесячный период; сократить государственные расходы (которые были щедро увеличены в предыдущем году); повысить налоги; отдать приоритет борьбе с инфляцией (а не печатать деньги, как его призывали делать) – по сути, приняв экономическую стратегию консервативного экономиста Раймона Барре, чей «План» 1977 года, так и не реализованный, привнес бы во Францию дозу тэтчеризма avant l’heure[574]; и отказался от всякого упоминания «французского пути к социализму».

Коммунистические союзники президента и некоторые из его социалистических коллег были глубоко потрясены. Но им не стоило удивляться. Великий прагматик, Миттеран достаточно легко понял, что для Франции немыслимо даже думать о выборе между сохранением своего положения на западной экономической (и политической) орбите и броском на сомнительно устойчивый средний путь между капитализмом и коммунизмом. Превращая преходящую необходимость в непреходящую добродетель, он должным образом переделал себя в ведущего «европеиста». Франция построит лучшее общество