Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

политическим – и поэтому политика как таковая исключалась, – «права» предлагали путь вперед, первую брешь в занавесе пессимизма, окутавшего Восточную Европу в «тихие семидесятые», конец монополии режима на «язык как силу». Более того, конституционные права личностей по самой своей природе формально свидетельствуют о существовании этих личностей как таковых, имеющих требования друг к другу и к сообществу. Они описывают пространство между беспомощными индивидуумами и всемогущим государством.

Правозащитное движение (за «права человека»), как выразился молодой венгерский теоретик Миклош Харасти, было признанием того, что необходимое исправление недостатков коммунизма заключается не в лучшем коммунизме, а в постройке – или перестройке – гражданского (т. е. «буржуазного») общества. Ирония инверсии марксизма и попытки заменить социалистическое государство буржуазным обществом не ускользнула от внимания интеллектуалов в Праге или Будапеште. Но как венгерский коллега Харасти Михай Вайда объяснил, превосходство буржуазного выглядело определенно предпочтительнее, чем «невыносимый исторический опыт тирании над гражданами» в их стране.

Значимость усилий по восстановлению гражданского общества – туманная фраза, описывающая неопределенную цель, но широко поддерживаемая интеллектуальной оппозицией в Восточной Европе с середины 70-х – заключалась в том, что они признали бессмысленность попыток после 1968 года реформировать партийно-государственное устройство. Мало кто всерьез ожидал, что Гусак в Праге или Хонеккер в Берлине (не упоминая даже сами Советы) признают логику «разговоров о правах» и серьезно отнесутся к собственным конституциям. Говорить о правах в теории означало именно иллюстрировать их отсутствие на практике, напоминать наблюдателям дома и за рубежом о том, насколько несвободными были эти общества на самом деле. Вместо того чтобы взаимодействовать с коммунистическими властями, новая оппозиция намеренно говорила мимо них.

Для диссидентов вроде Харасти или поляка Адама Михника, чье эссе 1976 года «Новый эволюционизм» во многом изложило стратегию польской оппозиции на последующие годы, это было радикальным отходом от их юношеской вовлеченности в марксизм и его социально-экономические приоритеты. Для тех, кто никогда даже отдаленно не вовлекался в марксистские дебаты, как Вацлав Гавел, переход оказался намного проще. Сын богатого пражского бизнесмена, чью семью коммунистическое правительство лишило имущества после 1948 года, Гавел не проявлял никакого юношеского революционного энтузиазма своих современников и не играл активной роли в их реформаторских усилиях до 1968 года. Отношения Гавела с коммунистическими властями всегда были враждебными, во многом благодаря его буржуазному происхождению, но они никогда не были политическими.

В семидесятые и восьмидесятые, когда его преследовали, арестовывали и временно заключали в тюрьму за его деятельность, Гавел стал в высшей степени политической фигурой. Но его «послание» оставалось решительно неполитическим. Суть, как он настаивал, не в том, чтобы спорить с теми, кто находится у власти. И не в том, чтобы говорить правду, хотя в режиме, основанном на лжи, это было важно. Единственное, что имело смысл в обстоятельствах того времени, писал он, – «жить по правде». Все остальное компромисс – «Сам акт формирования политической группировки заставляет человека начать играть в игру власти, вместо того чтобы отдавать приоритет правде».

Задача, как объяснил Гавел в эссе 1984 года, размышляя о целях и тактике хрупкой интеллектуальной оппозиции Чехословакии, должна заключаться в том, чтобы действовать автономно, какие бы условия режим ни пытался вам навязать, жить так, как будто вы действительно свободны. Вряд ли подобное могло стать инструкцией для большинства людей, как сам Гавел хорошо понимал: «Возможно, это непрактичные методы в сегодняшнем мире, и их очень трудно применять в повседневной жизни. Тем не менее, я не знаю лучшей альтернативы».

Позиция Гавела не была новой, даже для того времени. Людвик Вацулик, выступая на Четвертом съезде Союза писателей Чехословакии в июне 1967 года, рекомендовал своим коллегам похожую стратегию «сослагательного наклонения». Он сказал им, что следует «играть в граждан… произносить речи так, как будто мы взрослые и юридически независимые». Но в более оптимистичной атмосфере шестидесятых Вацулик и другие все еще могли надеяться на некоторое приспособление и адаптацию со стороны тех, кто стоял у власти. К тому времени, когда Михник или Гавел стали отстаивать подобные аргументы, обстоятельства изменились. Суть уже не в том, чтобы советовать правительству, как управлять, а в том, чтобы показать нации – собственным примером, – как она может жить.

В обстоятельствах 70-х идея о том, что восточноевропейские интеллектуалы имели шанс «предложить нации», как ей следует себя вести, может показаться более чем дерзкой – большинство интеллектуалов были не в состоянии предложить что-либо даже друг другу, не говоря уже о своих согражданах в целом. Интеллектуалы в Венгрии и Польше в значительной степени не владели информацией об условиях и настроениях в промышленных центрахи еще в большей степени были отрезаны от мира крестьянства. Действительно, можно сказать, что благодаря коммунизму – политической системе, которая, по словам венгерских диссидентов Ивана Селени и Дьёрдя Конрада, поставила «интеллигентов на путь классовой власти», – старое центральноевропейское различие между «интеллигенцией» и «народом» (более применимое в аристократических обществах, таких как Венгрия и Польша, чем в плебейских, таких как Чехословакия, но искусственно установленное даже там после 1948 года) вновь всплыло в острой форме.

Первыми, кто преодолел этот разрыв, были поляки. В 1976 году режим жестко ответил на серию забастовок против резкого повышения цен на продукты питания, избивая и арестовывая рабочих в промышленных городах Урсус и Радом. В качестве ответной меры, сознательно покончившей с взаимным безразличием рабочих и интеллигентских протестов прошлых лет, Яцек Куронь и его коллеги объявили о создании в сентябре 1976 года KOR, Komitet Obrony Robotników, Комитета защиты трудящихся. Целью KOR и «Движения защиты прав человека и гражданина» (Ruch Obrony Praw Człowieka i Obywatela, ROPCiO), основанного несколько месяцев спустя, было предать гласности попытки ограничить гражданские свободы трудящихся, оказать помощь в их правовой защите и сформировать общий фронт. Три года спустя, в декабре 1979 года, интеллектуальные лидеры KOR – некоторые из них евреи, некоторые католики, некоторые бывшие коммунисты, некоторые нет – будут отвечать за разработку и публикацию Хартии прав трудящихся.

Создание – или, скорее, утверждение – автономной гражданской сферы в Польше, таким образом, выросло из социального противостояния. По ту сторону границы, в Чехословакии, в еще менее благоприятных политических обстоятельствах, оно родилось из юридической возможности. В январе 1977 года группа граждан Чехословакии подписала документ (первоначально опубликованный как манифест в западногерманской газете), в котором критиковала правительство за невыполнение положений о правах человека, закрепленных в чехословацкой конституции, Заключительном акте Хельсинкских соглашений 1975 года и пактах Организации Объединенных Наций о политических, гражданских, экономических и культурных правах. Все эти документы были подписаны Прагой, а положения Хельсинкской декларации Законом № 120 официально включены в чешское законодательство[586].

Подписавшие этот документ (он стал известен как Хартия-77) охарактеризовали себя как «свободное, неформальное и открытое объединение людей… связанных волей к индивидуальному и коллективному стремлению к уважению прав человека