Я не чёртик! - Юлия Александровна Лавряшина

– Так дело только в этом? – Он поднял голову. – Можешь оставаться здесь. У твоих родителей большая квартира.

– Что?!

Зинке показалось, что Валерия Андреевна сейчас задохнется, и захотелось помочь ей. Только она не представляла как.

Зато ее мама, как всегда, первой нашла выход.

– Остановитесь! Сейчас вы наговорите такого, о чем будете жалеть всю жизнь. Не надо. Антошка вполне может остаться у нас. Он уже привык… И мы его полюбили. Надо всего лишь решить проблему с документами.

Все уставились на нее так, словно она была пришельцем с зеленой головой, и только Зинка едва не запрыгала от радости: «Молодец, мамочка!» Руки Сергея Матвеевича бессознательно заскользили по крышке стола, и девочке поверилось: это движения художника… Ей даже захотелось увидеть его картины.

– Вы… вы готовы усыновить Антошку?

– С радостью, – твердо сказала Екатерина Александровна и на миг прижалась губами к светлой макушке ребенка. – Думаю, моя свекровь меня поддержит.

– Ваша – кто?

Зинка выпалила:

– Мы живем у папиной бабушки. Это ее дом.

– А-а, – протянул Валеркин отец. – Понятно. А ваш муж? Он… умер?

Ее лицо сразу же заострилось – так происходило всегда, если речь заходила о Зинкином папе:

– Мне об этом ничего неизвестно. Думаю, жив-здоров. Но он тут ни при чем. Его больше нет в нашей жизни.

– Вы – настоящая женщина, – произнес Сергей Матвеевич с благодарностью. – Насчет документов не беспокойтесь, я все решу. Есть у меня один человек, поможет…

Екатерина Александровна нахмурилась:

– Это незаконно?

– А перебираться из одного времени в другое законно? А убивать невинных детей и служителей церкви – законно? О чем вы вообще? Не волнуйтесь: не будет никакой возни с усыновлением, просто выпишем новое свидетельство о рождении. Тошка же здесь как бы и не существует.

На свою жену он даже не смотрел.

* * *

– Я до сих пор до конца не верю в это, – признался ему отец, когда они вернулись от бабушки и вдвоем уселись на крыльце – домой заходить не хотелось.

– Но мы же убедились, – напомнил Валерка. – Фотография – это вещественное доказательство.

Отец усмехнулся:

– Вроде того… Нет, я, конечно, много читал фантастики в твоем возрасте! У того же Крапивина ребята блуждают между мирами. Ты читал?

Врать в такой момент Валерка не решился. Да и зачем?

– Нет, – качнул он головой.

И папа даже не упрекнул. Вздохнул только:

– Ох, как мне нравились такие вещи! И жутко хотелось, чтобы в моей жизни тоже произошло что-нибудь невероятное…

– Вот оно и произошло!

Отец посмотрел на него очень внимательно. Под таким взглядом мальчику захотелось выпрямить спину и расправить плечи.

– Верно… Произошло. Самое невероятное оказывается возможным. Я ведь струсил после школы, выбрал так называемую нормальную жизнь. А мне же всегда хотелось стать художником! И родители поддерживали… Сам не решился.

– Решился, – напомнил Валерка.

– Да. Поздновато, правда. Но вот смотри: я решился изменить жизнь, и сразу начались чудеса…

«Не поэтому, – возразил Валерка про себя. – Просто Зинка сюда приехала».

Но разочаровывать отца он не стал: пусть думает, будто ему под силу сделать жизнь фантастической. И так сегодня ему досталось…

Домой возвращались в полном молчании, только Антошка беззаботно напевал что-то на своем птичьем языке:

– Мака тиси капа… Мака тиси капу…

О чем была эта песня, понимал только он сам. Но пел Тошка так самозабвенно, чуть прикрыв глаза и вытянув шею, что Валеркин рот сам растянулся в улыбке. И Зинка тоже не выдержала: скосила на него смеющийся карий глаз. Даже ее мама улыбнулась, а лиц своих родителей, сидящих впереди, он не видел.

«Чем помешал бы ей такой классный пацан? – с обидой подумал Валерка, буравя взглядом затылок матери. – Лучше б Машку куда-нибудь сбагрили бы… А то с ней она нянчится, сюсюкает! Хотя я-то знаю, что мама эту папину дочку терпеть не может. Только вид делает».

Зинкину семью высадили из машины у их дома. Валерка отметил, что его мама даже головы не повернула – попрощаться.

«Вот вредина какая!» Он знал, что нельзя так думать о родителях, но очень уж разозлился на маму. Такие противные слова она выкрикивала в бабушкином доме! И не он один это почувствовал, Зинка прямо в комочек сжалась. А бабушка впервые была рада тому, что они уезжают.

Но потом, сидя с отцом на крыльце, Валерка напомнил себе, что тоже не любит их новый дом и рвется вернуться в Москву, как и мама. Вернее, рвался. Пока не появилась Зинка. Предложи ему сегодня, он ни в какую не согласился бы уехать из Простора.

Правда, ему и в голову не приходило, что кто-то может заговорить о таком всерьез! Но мама думала иначе…

Когда за их спинами почти бесшумно отворилась тяжелая дверь, Валерка с отцом разом напряглись и оба ощутили это. Кто-то вышел из дома… «Мама, – угадал Валерка запах духов и обернулся. Его взгляд уткнулся в большой коричневый чемодан на колесиках, и обожгло ужасом: – Она бросает нас?!»

– Ты со мной?

Валерка поднял глаза. Мама смотрела на него в упор так холодно, будто он уже предал ее. Может, тем, что остался с папой на крыльце?

– Я собрала твои вещи, – продолжила она тем же тоном. – Рюкзак в твоей комнате.

В его голове стало горячо и мутно, все мысли расплавились в этой жиже. А уши заложило так, что он не расслышал бы больше ни слова. Но никто и не говорил ничего. Отец даже не смотрел на него, слишком пристально разглядывая брелок от ключей, которые вертел в пальцах.

У Валерки застучало в висках: «Он так и отпустит ее? Неужели ничего не сделает? Папа!»

Кажется, он не выкрикнул этого вслух, но отец внезапно очнулся. Бросив на сына взгляд, Сергей Матвеевич буркнул:

– Валер, иди в дом.

«Не за рюкзаком, – догадался Валерка, хотя в голове еще не улегся жаркий шум. – Им надо поговорить…»

И он быстро проскользнул мимо матери, стремительно взбежал на второй этаж и даже закрыл окно, хотя в комнате сразу стало душно. Подслушивать Валера не собирался. И все же услышал, как мама плачет, а отец уговаривает ее таким низким голосом, от которого Валерку до сих пор клонило в сон. Когда он только родился, папа иногда укладывал его животиком себе на грудь и напевал колыбельные. Валерка засыпал мгновенно – мама считала, будто от низких вибраций. А ему самому казалось, что от счастья, которое придавливало его теплым одеялом.

Он и сейчас упал ничком на кровать и закрыл