Исключение из правил - Ольга Владимировна Златогорская

Настя не плакала. Она стояла неподвижно, наряженная в строгое темно-синее платье, купленное для гимназии. На голове – черный платок. Его принесла одна из теток-«ведьм» и заставила надеть. Настя подчинилась – она не могла спорить. От теток ее мог бы защитить папа, но его не было рядом. Настя так и не узнала, куда он пропадал в эти черные дни.

Смотреть на маму было невыносимо, и Настя с тайным облегчением вздохнула, когда на гроб опустили крышку. Она так и не подошла попрощаться – между ней и гробом словно появилась прозрачная стена. Настя молча и неподвижно простояла рядом с могилой до самого конца.

Потом началась учеба. Настя приходила из школы, готовила что-то поесть себе и папе, учила уроки. Квартира теперь казалась огромной и гулкой, в ней поселилась пустота. Папа приходил очень поздно, медленными и неверными движениями стаскивал куртку. После ужина он уходил в комнату и падал на кровать, не закрыв дверь. Иногда он раздевался, и тогда Настя закидывала его одежду в стиральную машинку. Но чем дальше, тем чаще он спал в одежде. От него пахло потом, плесенью и безнадежностью.

Так прошел учебный год. Летом Настя уехала в спортивный лагерь. К сентябрю она вернулась – и не узнала папу. Он постарел лет на десять.

К зиме папу уволили. Несколько дней он провел дома – и Настя впервые в жизни увидела на кухонном столе бутылку водки. Потом какие-то друзья устроили папу работать на рынок грузчиком. Эти друзья стали приходить домой, засиживаться на кухне. Они прожгли мамину скатерть, перебили разноцветные тарелки. Из дома стали исчезать вещи: телевизор, мамины золотые часы, старая икона. Настя пряталась в своей комнате, утыкалась в стену и плакала. Ей почему-то было очень жалко свою мечту – синие обои с медвежатами. Так прошел еще год. Летом Настя снова поехала в спортивный лагерь и тренировалась там до изнеможения. Тренер хвалил ее и даже взял на соревнования. Настя заняла первое место. Тренер сказал, у нее большое будущее.

Настя не хотела будущего. Она хотела вернуться в прошлое. Туда, где мама пела и рассказывала смешные сказки. Но дороги в прошлое не было, а настоящее становилось все более и более страшным.

Иногда папины друзья уходили, а иногда кто-то оставался ночевать, спал на полу в кухне. В такие ночи Настя боялась выйти в туалет. Однажды после застолья папа встал, нетвердой походкой вышел в коридор и пошатнулся. Он хотел схватиться рукой за стену и не достал. Тело вильнуло, и папа молча и страшно упал лицом вперед. Голова с деревянным стуком врезалась в дверной косяк. Настя закричала. Папа не двигался. Из-под волос растекалось красное пятно.

Настя схватила свой телефон и вызвала «скорую» – этому учили в школе. Папу забрали в больницу. Настя осталась совсем одна. А через день ее вызвали к директору гимназии. Там сидели две тетеньки – сухие и вежливые, с ненатуральными улыбками. Они забрали Настю из дома. И больше она в него не вернулась.

Сейчас тот маленький городской детдом показался бы Насте уютным. Но тогда, оказавшись одна в чужом месте, она впала в глухую тоску и перестала разговаривать. В гимназию ее никто возить не стал, все детдомовские ходили в одну школу. Тренировки пришлось бросить – теперь они оказались на другом конце города. А потом пришел папа.

Настя бросилась к нему – незнакомому, еще больше похудевшему, в мятой, затасканной рубашке. Глаза у него запали и утратили блеск, бровь пересекал длинный шрам. Папа обещал, что он скоро заберет Настю домой. Настя ждала – до лета. А летом выяснилось: возвращаться некуда. В их квартире живут какие-то чужие люди, а сам папа ютится в маленькой комнатке в пригороде. Эта новость ударила как молния. Дома, стены которого помнят маму, больше нет. Такого предательства Настя простить не могла. Она перестала выходить к отцу. Когда ее пытались уговорить или заставить, пряталась под кроватью. Однажды отец пришел нетрезвым – и его не пустили. Настя вздохнула с облегчением. Она не хотела, чтобы он приходил. Но он являлся снова и снова, бродил вдоль забора. Над Настей стали смеяться ребята: «Смотри, твой алкаш пришел!» И Настю перевели туда, где лишенный родительских прав отец не мог ее найти.

В большом интернате Настя быстро затерялась среди других девочек. Ничем особым она не выделялась. Сама учила уроки, соблюдала распорядок дня, следила за одеждой и чистотой и не конфликтовала с ребятами – то есть никаких хлопот воспитателям не доставляла. Она даже научилась улыбаться, хотя оставалась по-прежнему окаменевшей внутри. Так прошло два года. И наверное, так бы и дожила она до выпуска, если бы однажды к ним не приехала семейная пара, которая искала девочку себе в семью…

Эту историю Настя не любила вспоминать больше всего.

Опекуны разбередили рану. Настя поверила. Поверила в то, что у нее снова будет дом. Что ее будут любить. Что она станет чья-то.

А потом они ее бросили.

Раньше Настя говорила себе: зато из-за этого ее перевели и здесь появился Тоха.

А теперь Тохи нет.

И никого нет.

Лежа по ночам без сна, Настя снова и снова спрашивала себя: почему ей так не везет? Почему люди, которые так нужны, просто исчезают из ее жизни? За что с ней так несправедливо обходится судьба? Может быть, в прошлой жизни она была очень плохим человеком и теперь расплачивается за это?

Ответы не приходили.

Днем Настя то плавала в тумане, то погружалась в отчаяние и потому не сразу заметила, что все вокруг обсуждают какое-то видео. По всем углам звучало: «Хорошо, что не у нас!..», «Какой ужас!», «Вот дуры-то!».

Однажды вечером к ней подошла воспитательница и мягко сказала:

– Настя, у нас сбор в кинозале. Директор сказал, старшим обязательно всем. Пойдем?

Настя пожала плечами и пошла. Ей было все равно.

В кинозале она села в угол, чтобы рядом оказалось поменьше народу. Довольно быстро собрались все детдомовцы от четырнадцати лет. Народ гудел – все явно понимали, чему посвящено собрание. Пришел директор.

– Добрый вечер, ребята, – начал он. – Давайте к делу. Вы знаете, наверное, про двойное самоубийство. Ролик все видели?

Ребята загудели утвердительно. Настя подняла голову.

Самоубийство?

– Поднимите руку, кто не смотрел видео, – продолжил Дмитрий Петрович.

Настя подумала и