Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

работоголики. Сколько мы с тобой не виделись, Вадим?.. – Он уселся за свой стол и сразу полез в тумбочку-холодильник, выставил одну за другой три запотевшие банки с популярной минеральной водой «Чажемто».

– Не помню. Месяца три или четыре… Так вот, этот нехороший гражданин живёт на отшибе, на Бактине, то бишь в посёлке Новый…

– А чем он занимается? – насторожился Лукошкин.

– Он бывший преподаватель химии в университете…

– Та-ак, а вот с этого места – поподробнее! – В голосе Рокотова лязгнул металл: шутки кончились. – Вадим, доложи-ка всё с самого начала. И без приколов!..

Соболев несколько секунд оценивающе разглядывал оперов, сделавших охотничью стойку на его сообщение, потом, видимо, пришёл к определённому выводу, тоже согнал с лица улыбку, сел на предложенный стул и начал рассказ.

* * *

Вадим открыл глаза и увидел бездонный светло-голубой купол над собой. Соболев лежал навзничь на чём-то мягком, пахнущем свежестью и лёгкой пряностью. В голове стоял тяжёлый гул, который пульсировал в такт биениям сердца. Лоб саднило, а во рту поселился металлический привкус. Ясно было, что он жив и что некто озаботился его состоянием и вытащил на свет божий, а не бросил медленно разлагаться в сыром подполе. Теперь следовало проверить себя на предмет серьезных повреждений, а уж затем выяснять – где он и с кем он?

Вадим решил начать диагностику с внутренних органов, прикрыл глаза и сосредоточился на субъективных ощущениях, потом – поочередно – на сердце, лёгких, печени, почках, вызывая в себе их образы. Этой технике его в молодости научил один пожилой китаец, работавший садовником в университетской оранжерее. Соболев тогда учился на третьем курсе биофака, а параллельно увлекался восточными техниками оздоровления организма. Позитивная визуализация, как по-научному называлась методика, быстро показала, что внутренние органы от неудачного падения не пострадали. Тогда Вадим сосредоточился на ушибленной голове. Гул стал стихать и рассеиваться вместе с болью, и тут раздался знакомый хрипловатый басок:

– Да будет тебе, мил человек, помирать-от! Вижу, што живой. Открывай зенки, погуторить надобно.

Соболев открыл глаза и медленно повернул голову на голос. Рядом на деревянной колоде, болтая ногами и покуривая длинную тонкую трубку, сидел старый знакомый, дед Шишок и помаргивал на Вадима хитрыми, пронзительно-синими глазёнками. Соболев сосредоточился и рывком сел. В голове тяжело плеснулся свинец и ударил кистенём в затылок. «Всё-таки сотрясение!» – поморщился Вадим.

– Где мы, Серафим Афанасьевич?..

– В хорошем месте, – с непонятной гордостью сообщил дед, и борода его знакомо разъехалась, обозначая улыбку. – Тут-от нам с тобой никто не помешат разговор разговаривать.

Соболев наконец огляделся. Они сидели посреди большой круглой поляны. Её со всех сторон обступал густой березняк с буйным подлеском. На самой поляне, заросшей разнотравьем, был выкошен круг, в середине которого росла высокая стройная лиственница. Нижнюю часть ствола дерева покрывали странные узоры, вырезанные прямо по коре.

– Может, объясните для начала, как я сюда попал? – попросил Вадим, массируя виски.

– Так легкоступом, мил человек. Как ишшо? – удивился дедок. – Я-от померекал и решил, што здесь будет лучше…

– Да где «здесь»-то?!

–А в месте силы, конешно! Вот же, листвень[20] стоит священный…

Соболев в свою очередь удивлённо воззрился на Шишка: опять заговаривается или всерьёз?

– Серафим Афанасьевич, – почти просительно сказал он. – Я ничего не понимаю. А когда я ничего не понимаю, я начинаю сердиться. А когда я начинаю сердиться…

– Эх, мил человек! – махнул на него трубкой Шишок. – Вижу, што не понимаш. Ну, тады ухи распахни. Здесь-от место силы шибко старое, мне мой дед ишшо сказывал про него. – Голос Шишка вдруг изменился, стал будто доносящимся из глубокого колодца, а сам дедок прикрыл глаза и начал покачиваться из стороны в сторону, словно в такт своему речитативу. – Допрежь жили тут-от люди, «ас хоят» себя называли. Листвень у них главным деревом почитался. К нему люди шли-от и в горе, и в радости. Но в одно лето пришла в урман великая сушь, а с ней – старший брат её, огонь. Много сгинуло в нём людей и братьев их меньших, остатние ж разбрелись – кто на полдень, кто на закат. А опосля с полуночи пришёл-от большой кам, говорящий с огнём. Он сказал «ас хоят», ежели хотят они дальше жить в урмане спокойно, должно найти им место силы Матери Огня – Нэй-анки и дважды в лето, когда день с ночью ровняются, умиротворять её приношением и поклонением. А род их отныне станет зваться родом Тювэттэ Ёвэр – Огненного Волка. И жили «ас хоят» много лун в мире и покое, покуда не пришли с заката «нэви йох» – белые люди. Они забрали у «ас хоят» их землю и разрушили место силы Нэй-анки. Белые люди построили на нём свои деревянные чумы и стали убивать лес. И тогда рассердилась Нэй-анки, попросила у своего старшего брата Сяхыл-Торум силу молнии, ударила ею в деревянный чум и сожгла его дотла вместе с нехорошими «нэви йох», убивавшими лес. Но не было больше для Нэй-анки приношений и поклонения, не могла она найти умиротворение в своём чуме, и не мог больше успокоить её красный кам – утерял он священное кресало во время скитаний по урману. И с той поры дремлет Нэй-анки, ждёт нового зова от нового кама, что найдёт для неё новое место силы и упокоит Мать Огня…

Шишок замолчал, открыл глаза и посмотрел на Соболева каким-то диковатым, даже ошарашенным, взглядом. У Вадима создалось впечатление, что дедок сам поражён своей речью. На Соболева же рассказ произвёл гнетущее впечатление. Конечно, это был пересказ некой старинной легенды. Но чьей? И с какой целью?..

– Ну и что всё это значит, Серафим Афанасьевич?

– А то и значит, што помощь мне надобится. Думашь, сам я сию околесицу нёс?!

– А кто?! – Вадим тоже оторопел. – Или вы хотите меня убедить, что вашими устами…

– Именно! – Дед рассерженно засопел, заворочал лохматыми бровями. – В доме жилец новый появился, свои порядки наводит, огонь где ни попадя жжёт, спать мне не даёт, норовит подпалить. В голове у меня копается!.. А намедни и вовсе веником подкову за порог вымел!..

Шишок в сердцах стукнул погасшей трубкой об колено, посыпался пепел. Вадим недоумённо слушал этот бред, всё больше утверждаясь в мысли, что у деда с головой непорядок. Причём на почве ревности к какому-то новому жильцу.

– Погодите, Серафим Афанасьевич, давайте уточним… – Чёрт, как голова болит!.. – вы живёте в доме номер двадцать шесть по улице Станиславского. Дом – частное владение. Так кому он принадлежит?

Шишок участливо склонил кудлатую голову, глядя, как Соболев морщится