Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

В стойбище девушка вернулась одна, под утро. В чуме её ждал отец. Он сидел перед почти потухшим очагом в полном облачении кама, и взгляд его, когда он посмотрел на дочь, тоже был потухшим.

– Что же ты наделала, Айлат!.. – глухим голосом произнёс Унху. – Зачем?..

– Я люблю Сакара, – просто сказала она. – Теперь он мой муж. А во мне – его ребёнок.

– Я не об этом!.. – повысил голос отец. – Зачем ты отдала ему нэй-вээхта?!

Айлат в изумлении уставилась на него. В её глазах плеснулся ужас. Она сжала кулаки, потом упала перед Унху на колени и зарыдала.

– Я… не… отдавала… – с трудом вымолвила бедная девушка. – Он… сам…

* * *

Радости убитых горем родителей не было границ, когда аккурат на сороковины в гостиную, где собрались родные и друзья пропавшего сына, вбежал запыхавшийся дворовый и выкрикнул:

– Слава Господу, он жив!.. Жив Захарушка наш! Жив родной!..

И следом за ним в комнату вошёл сам Захар – живой, невредимый, только исхудавший, да взгляд у парня стал совсем взрослый. Несколько секунд мать Матрёна Авдотьевна беззвучно шевелила губами, ломая руки, потом вскрикнула и бросилась к сыну, припала к его груди и заревела в голос. Следом подошёл отец Порфирий Ананьевич и обнял обоих своими медвежьими ручищами. Остальные же гости – каждый на свой лад – переживали случившееся на их глазах чудо.

Смолянинов-старший опомнился наконец, повернулся к иконе Пресвятой Богородицы «Целительница», что стояла в красном углу комнаты, и заревел могучим голосом здравницу, следом и остальные подхватили:

– Прими, о, Всеблагословенная и Всемощная Госпожа Владычица Богородица Дева, сию молитву, со слезами Тебе ныне приносимую от нас, недостойных рабов Твоих, ко Твоему целительному образу пение посылающих со умилением, яко Тебе Самой здесь сущей и внемлющей молению нашему. По каждому прошению исполнение творящую, скорби облегчающую, немощным здравие дарующую, расслабленных и недужных исцеляющую, от бесноватых бесов прогоняющую, обиженных от обид избавляющую, прокажённых очищающую и малых детей привечающую; ещё же, Госпожа Владычица Богородица, и от уз и темниц освобождающая, ожидающая и всякие многоразличные страсти врачующая: вся суть возможна ходатайством Твоим к Сыну Твоему, Христу Богу нашему. О, Всепетая Мать, Пресвятая Богородица! Не переставай молиться о нас, недостойных рабах Твоих, славящих Тебя и почитающих Тебя, и поклоняющихся со умилением Пречистому образу Твоему, и надежду имущих невозвратную и веру несомненную к Тебе, Приснодеве Преславной и Непорочной, ныне и присно и во веки веков. Аминь…

Все, не сговариваясь, отбили троекратный поклон Богородице, а после кинулись наперебой обнимать и спрашивать счастливо воскресшего Захара – что да как и где же он был всё это время. Но парень только улыбался и отмалчивался.

Наконец гости стали понемногу расходиться, тогда Порфирий Ананьевич подхватил сына под локоть и увёл в свой кабинет. Тщательно заперев дверь, он согнал с лица улыбку и сурово спросил:

– Где тебя носило, Захар? Почему заставил всех так волноваться? Мы ж тебя, считай, похоронили!.. Сегодня аккурат сороковина была!..

– Хочешь верь, батя, хочешь не верь, а я всё это время жил в стойбище остяков, что на Большой Киргизке, – честно признался сын.

– А ну, давай по порядку! – потребовал отец.

И Захар, то торопясь, то забегая вперёд, поведал Порфирию Ананьевичу свою робинзонаду в тайге. Кое о чём он благоразумно промолчал, в частности, о своей связи с дочерью шамана Унху. Смолянинов же, услышав имя Унху, поскрёб макушку, пошевелил губами и вдруг нахмурился.

– Погоди-ка! Это не тот ли Унху, что двадцать лет назад грозился сжечь наш дом?..

– Не знаю… Тот, верно, умер – старый ведь был, ты сам сказывал, батя.

– Да кто ж их знает, этих остяков, сколь они живут?.. Но ты, верно, прав. То другой Унху.

Захар выдохнул, помялся и попросил:

– А можно мне, батя, в Сибирск съездить?

– Это ещё зачем? – подозрительно спросил тот.

– Да с дядей Валерьяном хочу повидаться… Я тут ему в подарок из стойбища одну вещицу принёс. Он же у нас любитель старины известный.

– И что за вещица?

– Да так… Огниво остяцкое… – Захар вытащил из кармана кисет, расписанный руническими знаками и изображением старушечьей головы, изо рта которой вырывались семь огненных языков.

– Забавная вещь, – хмыкнул Порфирий Ананьевич, покрутив огниво в руках. – Что ж, поезжай, коли хошь. Я с тобой Кирьяна отправлю. И пригляд будет, и дело ему поручу. В Сибирске ярмарка на Ивана Купалу откроется большая…

– Благодарствую, батя! Когда можно ехать?..

– Да хоть завтра после заутрени!..

На том и порешили.

* * *

Праздник Ивана Купалы, то бишь – Рождество Иоанна Предтечи – древний христианский праздник, приходящийся на ещё более древний обряд летнего солнцестояния. Так и сложилось у восточных славян – праздновать одновременно и языческий, и христианский праздники. И что странно, никто из служителей ни древнего, ни христианского культа никогда особо не возражал против такого необычного сочетания.

Вот и в усадьбе Смоляниновых готовились к празднику. На яру за забором загодя сложили большое кострище, снесли туда же старые вещи, дворовые девки в ночь на Аграфену сварили купно обетную кашу и теперь ходили по усадьбе, кормили слуг и работников, занимавшихся обычными делами. Молодёжь носилась по лугам, собирая полевые цветы на венки.

Ближе к вечеру в просторном дворе разложили малый костёр для забав. Некоторые женщины и девушки переоделись в старинные русские наряды. Уже кое-где начали распевки. На двор слуги выкатили бочки с пивом. Появились и музыканты – гармонист, балалаечник и флейтист. Ворота были распахнуты настежь, принимали всех желающих.

Поэтому почти никто и не обратил внимания на невысокого старика-остяка в традиционной одежде, стоявшего в воротах и внимательно разглядывавшего суетящихся людей и двор в праздничном убранстве.

Но вот на крыльцо вышел хозяин – Смолянинов-старший, с женой, а с ним два брата с супругами и близкие друзья из купцов и деловых людей Усть-Манска. Компания – человек пятнадцать – неспешно спустилась во двор. Слуга поднёс Порфирию Ананьевичу зажжённый смоляной факел, дворовые девицы затянули:

–Купалинка-Купалинка, тёмная ночка, тёмная ночка, где же твоя дочка?..[26]

Смолянинов подошёл к кострищу, осенил себя крёстным знамением и кинул факел в хворост. Сухие смолистые ветви жарко вспыхнули, и все присутствующие дружно подхватили:

–Моя дочка в садочке розу, розу полет, розу, розу полет, белы ручки колет!..[27]

Внезапный порыв ветра разбросал по двору жирные искры и заставил людей отшатнуться от костра. Смолянинов