Парижский след - Иван Иванович Любенко

Петербурга специально для освещения первой в мире автогонки. О ней, оказывается, было объявлено ещё девятнадцатого декабря прошлого года Пьером Жиффаром, издателем «Пти журналь». Согласно правилам, в указанный день, двадцать второго июля, то есть уже через неделю, соперники должны будут преодолеть сто двадцать шесть километров от Парижа до Руана. Первый приз в пять тысяч франков присуждается тому участнику, чей безлошадный экипаж продемонстрирует наилучшую комбинацию безопасности, экономичности и удобства в управлении.

При упоминании «Пти журналь» и гонки лицо Паулины вдруг изменилось. Улыбка исчезла, в глазах мелькнула тень грусти, смешанная с тревогой.

— Вы… будете на гонке? — тихо спросила она.

— Да, разумеется. Это моя работа. Кстати, наше редакционное бюро находится в том же здании на рю Лафайет, что и «Пти журналь».

Она промолчала, помешивая ложечкой остывающий кофе. Клим, заметив перемену в её настроении, решил сменить тему на более техническую:

— Как пишет упомянутая газета, на данный момент зарегистрировались уже сто два соперника. Впрочем, не факт, что всех допустят к участию. Там ведь настоящий зоопарк механизмов: коляски, приводимые в движение паром, электричеством, керосином, а также бензином.

Паулина встрепенулась, и в ней снова проснулся интерес инженера-любителя:

— Я очень сомневаюсь, что бензиновые двигатели лучше, чем паровые. Это всё мода, пшик. Бензин опасен, он дурно пахнет, да и двигатели капризны. А пар — это мощь! Паровозы, пароходы, локомобили, паровые краны — они доказали свою надёжность десятилетиями. Бензину за ними не угнаться.

Клим улыбнулся и лишь пожал плечами:

— Возможно, вы правы. Но давайте подождём. Гонка и рассудит их спор.

Они допили кофе.

— Мне пора, — сказала она.

Когда они вышли из кондитерской, Ардашев заметил цветочницу с корзиной свежих фиалок.

— Мадам! — окликнул он её. — Самый лучший букет для дамы.

Купив цветы, он с поклоном протянул их Паулине.

— Возьмите.

Она вспыхнула, прижала букет к груди и смущённо прошептала:

— Зачем вы это сделали?

— Просто я считаю, что такой красивой парижанке, как вы, эти фиалки очень к лицу, — ответил Клим, глядя ей прямо в глаза.

От этих слов она покраснела ещё больше.

— Благодарю вас, месье Ардашев… — прошептала она. — Мне нужно идти. Я доберусь дальше сама.

— Ни в коем случае, — твёрдо возразил он. — Я не прощу себе, если оставлю вас одну посреди улицы. Позвольте проводить вас.

— Но это далеко… Вам придётся ехать на конке, это неудобно.

— Никаких конок. Мы возьмём экипаж.

Он махнул тростью проезжающему мимо пустому фиакру. Паулине ничего не оставалось, как согласиться. Сев в карету, она была вынуждена назвать адрес.

— Рю де ла Гласьер, тринадцатый округ.

Ардашев повторил адрес кучеру и подумал, вспоминая карту Парижа, что неподалёку жил Дюбуа. А вообще-то, весь этот район — рабочая окраина.

Молчание длилось с полминуты, затем она спросила:

— Вы, должно быть, удивляетесь моему интересу к технике? Я ведь служу в магазине дорогой женской одежды в «Мезон Лаферьер»[62]. Продаю кружева и шёлк богатым дамам. Это храм высокой моды. Но сегодня у меня выходной. Обычно я встаю очень рано и добираюсь в магазин на конке через весь город.

— Зато вы видите Париж, когда он только что проснулся. В этом есть своя прелесть, — сказал Ардашев и заслужил улыбку спутницы.

Ведя непринуждённый разговор, они не заметили, как фиакр свернул на нужную улицу и остановился у серого, закопчённого доходного дома.

Он вышел первым и подал ей руку.

— Благодарю вас за чудесный день, — начала было Паулина, но вдруг осеклась и побледнела.

У парадной, привалившись плечом к косяку, стоял мужчина лет сорока с обожжённой щекой. Кожный рубец тянул уголок глаза, придавая лицу злую перекошенность. Сигарета торчала в уголке рта, пуская густой дым. Это был тот самый человек, которого Ардашев приметил на кладбище четыре дня назад и о котором, очевидно, упоминала сестра Клотильда.

Увидев Паулину, выходящую из дорогого фиакра с нарядным господином, он шагнул девушке навстречу и выпустил струю едкого дыма прямо ей в лицо.

— Явилась? — грубо прорычал он. — Где шлялась? Я жду тебя уже битый час!

Паулина отшатнулась, закашлявшись.

— Огюст, пожалуйста… не здесь… — попросила она.

Но он не слушал. Не вынимая сигарету изо рта, он схватил её за руку выше локтя и рывком притянул к себе.

— Я спрашиваю, с кем ты…

Договорить он не успел.

— Месье, — раздался ледяной голос Ардашева, — я советую вам быть повежливее с дамой. И уберите руку. Сейчас же.

Огюст, встретившись с холодным взглядом незнакомца, замер на мгновение, потом выплюнул сигарету под ноги, разжал пальцы и, прошипев какое-то ругательство, отступил.

— Мы ещё поговорим, — бросил он Паулине и, ссутулившись, быстро зашагал прочь по улице.

Паулина, бледная и взволнованная, прижала букет к груди.

— Простите… Спасибо вам… — выдохнула она и, не оглядываясь, убежала в тёмный провал парадного.

Ардашев остался один. Он постоял минуту, глядя на закрывшуюся дверь, затем достал серебряный портсигар, щёлкнул крышкой и неторопливо закурил папиросу.

— Интересно, — пробормотал он, выпуская дым в синее небо. — Очень интересно…

Клим докурил, бросил окурок в канаву и направился к ближайшей бирже извозчиков. «Самое время показаться Бельбасову», — мысленно решил он, подходя к свободной коляске.

Глава 17

Заговор

Дверь редакционного бюро на рю Лафайет, 61 оказалась запертой. В щели между дверью и косяком виднелся сложенный вчетверо лист бумаги. Клим развернул его и увидел размашистый, скачущий почерк: «Дождитесь меня, я буду скоро. Бельбасов».

Ардашев усмехнулся, покачал головой и, отперев дверь своим ключом, вошёл внутрь. В комнате стояла духота, он отворил окно. Затем, бросив канотье на вешалку, снял перчатки и, тяжело вздохнув, поднял с пола стопки газет, которые Флориан Павлович зачем-то сложил в углу.

Усевшись на скрипучий стул, Клим достал портсигар, щёлкнул крышкой и закурил. Сизый дым потянулся к потолку. Он принялся просматривать прессу, выискивая заметки об анархистах, но мысли то и дело возвращались к Паулине и той странной встрече с Огюстом. Время тянулось медленно, за окном стало смеркаться. Пришлось включить газовую лампу. Когда в пепельнице была затушена уже пятая папироса, невыносимая июльская жара, скопившаяся под потолком, вынудила его распахнуть створки другого окна, выходящего в тесный, похожий на каменный мешок двор-колодец. В комнату тотчас ворвался тяжёлый, горячий дух типографской краски и расплавленного гарта, поднимавшийся с первого этажа. Там, в недрах «Пти журналь», грохот ротационных машин на минуту стих — видимо, готовили новый выпуск.

В наступившей тишине гулко, словно в бочке, прозвучали голоса. Двое мужчин курили прямо под окном на железной галерее этажом ниже. Дым их дешёвых папирос смешивался с запахом свинца. Клим замер,