Парижский след - Иван Иванович Любенко

— …В воскресенье, — прохрипел один голос.

— Дюпюи будет там, — ответил второй. — Какое совпадение! У русских, говорят, по их календарю пятница, двадцать второе июля, тоже день особый, неприсутственный.

— Это почему?

— Рабы празднуют день именин датской подстилки этого русского неотёсанного медведя, — гнусаво усмехнулся второй.

— Отлично. Пусть знают. Мы должны отомстить за всех угнетённых.

— В первую очередь за Вайяна и за всех наших.

— Ты прав.

Разговор закончился так же внезапно, как и начался. Послышался звук захлопываемой двери, и вновь стало тихо, лишь снизу снова начал нарастать гул запускаемых станков.

Клим вернулся в комнату, опустился на стул и задумался, глядя на тлеющий окурок. Мысли в его голове стали обретать зловещий смысл. «Русским медведем леворадикальные французские газеты окрестили нашего государя Александра III за его внушительную комплекцию, окладистую бороду и нелюбовь к парадным мундирам, — размышлял Ардашев. — Тогда “датская подстилка”, несомненно, оскорбительное прозвище императрицы Марии Фёдоровны, урождённой датской принцессы Дагмар. Это как раз пятница, двадцать второе июля, неприсутственный день в России, тезоименитство государыни. А во Франции двадцать второе июля по григорианскому календарю — воскресенье. В этом, очевидно, и заключается «совпадение», о котором говорили двое. Ну и то, что они собираются мстить, — несомненно, прямая угроза. Отсюда вывод: готовится террористический акт на открытии первой международной автогонки». Дипломат прошёлся по комнате, продолжая рассуждать: «Наш посол тоже собирается её посетить, и Дюпюи — премьер-министр — будет гонку открывать. Идеальные мишени. Итак, мои действия? Протелефонировать инспектору Бертрану? И что я ему скажу? Что слышал чьи-то слова во дворе-колодце? А где доказательства? Я буду выглядеть паникёром. Нет, так не пойдёт… А что, если спуститься вниз и посмотреть, кто там работает?.. И что это даст? Я их только спугну. Надо поступить иначе».

Клим взял карандаш и, черкнув на листке «Был. Ждал. Ушёл. Ардашев», положил записку на видное место, закрыл дверь своим ключом и спустился вниз.

На улице смеркалось. Париж окутывала тёплая сиреневая дымка. Он перешёл на другую сторону улицы и сел на скамью под густой липой, не выпуская из вида вход в парадное. Клим видел, как к подъезду подъехала коляска, из неё, расплачиваясь с кучером и что-то весело напевая, вышел Бельбасов и исчез в парадном. В окне четвёртого этажа загорелся свет. Ардашев терпеливо ждал. Через четверть часа журналист, видимо, обнаружив записку, не стал задерживаться, покинул бюро и, остановив проезжавший экипаж, уехал в сторону Монмартра.

Прошёл час, затем другой. Ноги затекли, но он продолжал наблюдать за входной дверью. Ещё через два часа, когда улица почти опустела, из дома вышли двое. Под газовым фонарём они закурили. Клим их видел впервые. Один — коренастый мужчина в надвинутом на лоб кепи. Судя по комплекции, именно его хриплый голос мог звучать во дворе-колодце. Второй — высокий, тощий — держался чуть позади, словно тень. Он нервно оглядывался по сторонам, осматривая пустую улицу.

Ардашев напряг слух, пытаясь уловить хоть слово, но ветер донёс до него странный, отрывистый диалог:

— Насчёт «Панара»… — коренастый понизил голос, но ночная тишина предательски донесла слова. — Под вторым цилиндром. Передай ему, чтоб не перепутал.

— Хорошо, — кивнул тощий. — Он человек опытный. Не подведёт.

Мужчины разошлись. Коренастый почти сразу свернул к подъезду углового дома номер 14 по рю дю Фобур Сен-Мартен. Это облегчало задачу: не пришлось выбирать, за кем идти. Клим отметил про себя: «Третий этаж, окна выходят на улицу, свет загорелся в крайнем левом. Адрес запомнил. Теперь можно увязаться и за вторым…»

Тощий, не торопясь, шагал по тротуару. Ардашев следовал за ним, стараясь не стучать каблуками по брусчатке. Это тонкое ремесло — становиться невидимым, оставаясь на виду, — он освоил в совершенстве ещё во время обучения на годичных разведывательных курсах. Старые наставники, закалённые в секретных заграничных операциях, доносили до курсантов простую истину: хочешь спрятаться — не прижимайся к стенам, словно вор, а стань естественной частью пейзажа. Клим знал, как использовать слепые зоны человеческого зрения, как читать отражения в тёмных витринах закрытых лавок и как менять ритм шагов, чтобы они не резонировали с шагами объекта. Он не сверлил взглядом спину преследуемого, а держал его в поле рассеянного внимания, готовый в любую секунду, если тот обернётся, превратиться в праздного гуляку или захмелевшего полуночника. Сейчас он применял весь свой арсенал, и для тощего он был бы не опаснее фонарного столба или тумбы Морриса. Незнакомец петлял переулками, пока не вышел к рю Шато-Ландон и не нырнул в обшарпанный доходный дом рядом с галантерейным магазином. Клим запомнил и это место. Теперь у него были адреса обоих подозрительных типов.

Чиновник по особым поручениям, довольный результатами «прогулки», направился в свои меблированные комнаты. Скопившаяся за день усталость отдавалась в ногах, но утешала мысль, что совсем скоро можно будет отдохнуть.

Когда до дома на улице Монсёр-ле-Пренс оставалось шагов триста, из-за угла тёмного переулка, словно чёрт из табакерки, выскочил ухажёр Паулины. Видимо, он знал, где живёт соперник, и давно его поджидал. Огюст преградил Ардашеву путь. Его шрам на лице в свете газового фонаря казался багровым.

— Я же предупреждал тебя, русский, — прошипел он, хватая Клима за лацкан пиджака. — Если ты не бросишь встречаться с Паулиной, я тебе глотку перережу! Ты меня понял? Держись от неё подальше!

Клим, сунув трость под мышку, резким движением вывернул кисть ревнивца болевым приёмом так, что тот вскрикнул. Оттолкнув соперника, он сказал:

— Месье, вы слишком самоуверенны для человека, который дышит перегаром. Я бы посоветовал вам держаться от меня подальше, если не хотите, чтобы ваша биография закончилась раньше времени. Идите проспитесь.

Огюст, сжав кулаки и грязно выругавшись, отступил в темноту, поняв, что и на этот раз он проиграл. Ардашев, выкидывая вперёд трость, спокойно продолжил путь, хотя внутренне он был готов к любой неожиданности.

Прежде чем подняться к себе, Клим снова зашёл в бистро на первом этаже. Софи, уже протиравшая столы и ставившая стулья вверх ножками, улыбнулась ему усталой, но тёплой улыбкой.

— Поздний ужин, месье Ардашев?

— Да, Софи. Немного сыра, хлеба и бокал красного. День был слишком долгим.

Она принесла ему ужин. Он ел молча, глядя на пустую улицу через витрину. В голове крутились мысли о «пятнице», «датской подстилке» и странных словах: «под вторым цилиндром». Покончив с нехитрой трапезой, он расплатился и, чувствуя, как гудят ноги, поднялся в комнаты. Едва голова коснулась подушки, Клим провалился в сон без сновидений.