Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

голосом на безупречном французском, и на оплывшем лице появилось подобие скорбной мины, столь же фальшивой, как и его дружелюбие. — Покойный граф был вашим отцом. Пусть закон и лишил вас права носить его фамилию и претендовать на наследство, кровные узы не скроешь. Потеря родителя — это всегда тяжело.

— Благодарю вас, синьор, — Доменико склонил голову.

Фьораванти повернулся к Ардашеву, и кресло жалобно пискнуло.

— Вот что я вам скажу, милейший. О делах покойного графа я беседую только с теми, кто имеет на то законные основания. С сыном покойного — пусть и незаконнорождённым — всё понятно. А вот ваше имя, месье…

— … Ардашефф, — подсказал Доменико.

— Да, Ардашефф, — кивнул толстяк, — ваше имя мне ни о чём не говорит.

— Я представляю интересы вдовы, графини Монтесано, — спокойно ответил Клим, выдерживая взгляд финансиста. — И уполномочен действовать от её имени.

Фьораванти издал странный звук, похожий на квохтанье. Это, видимо, означало смех, но его лицо осталось совершенно неподвижным, лишь в глубине заплывших глазных щёлок засуетились зрачки.

— О графине… О вдове, да, — проговорил он, растягивая слова. — Бедная женщина. Такая печальная история. Печальная, хе-хе. — Он положил руки на стол, и разом стукнули о дерево массивные бриллиантовые запонки. — И чего же хочет от меня безутешная милая вдовушка?

— Нам известно, что синьор Монтесано имел перед вами крупный денежный долг, — ледяным тоном проговорил Ардашев. — И вы угрожали ему.

— Угрожал? — ростовщик снова хихикнул. — Ну что вы, месье. Я лишь напоминал ему о его обязательствах. У него оказалась короткая память. Да, короткая память. Он обещал расплатиться после аукциона. Я согласился подождать. Я очень терпеливый человек. Очень терпеливый, хе-хе.

— Однако вы прислали к нему своих людей с недвусмысленными намёками.

— Это всего лишь дела, месье, обычные дела, — Фьораванти пожал массивными плечами. — Он поставил на кон своё имя, а я — свои деньги. И мои деньги оказались весомее. Так всегда бывает. Весомее, да.

Он затянулся сигарой, и её кончик на миг вспыхнул алым огоньком, осветив его толстые губы.

— Убийство графа не решает ваши проблемы, синьор Фьораванти. Мертвецы счётов не оплачивают, не так ли?

На этот раз финансист подался вперёд, и его глазки на мгновение остановились, впившись в Ардашева.

— Вы правы, месье, мертвецы не платят. За них платят наследники. Коллекция графа теперь пойдёт с молотка, чтобы покрыть его долги. И я получу всё. До последнего сольдо. А возможно, и сверх того. — На его лице появилась резиновая улыбка. — У него осталась очаровательная вдовушка. Совсем одна, бедняжка. Я думаю, она не откажется от покровительства порядочного человека. Будет носить мне кофе в постель. Никуда не денется эта крошка. Эта крошка, да.

Доменико побледнел от этих слов. Ардашев же остался совершенно невозмутим.

Фьораванти вдруг нахмурился и забарабанил пальцами по столу, потому что понял, что сам только что расписал, как ему выгодна смерть графа, и этот француз провёл его, загнав в ловушку.

— Скажите, синьор, где вы находились во вторник, двадцать шестого марта, около восьми часов вечера? — не унимался Клим.

Этот будничный, но бьющий в самую цель вопрос заставил ростовщика окончательно сбросить маску благодушного собеседника. Его глазки сузились, а пухлые губы сжались в тонкую линию.

— Во вторник… вечером? — медленно повторил Фьораванти, стараясь вернуть лицу выражение холодного превосходства. — А на каком, собственно, основании вы задаёте мне такие вопросы?

— В это время был убит ваш должник — граф Монтесано, — напомнил Клим.

— Ах вот оно что! — проговорил ростовщик, протянул пухлую руку к настольному календарю в кожаном переплёте и медленно, с шуршанием, перелистал несколько страниц назад. Затем ткнул отполированным ногтем в нужную дату. — Так, двадцать шестое марта, вторник. — Он поднял глаза на Ардашева. — Я ужинал с начальником неаполитанского порта, синьором Катальдо, и ещё двумя уважаемыми господами в трактире «Золотой якорь». Хотите знать предмет беседы?

— Это необязательно.

— А я вам скажу: мы обсуждали поставку угля для нового парохода. Наша встреча началась в семь и закончилась далеко за полночь. Нас развлекали милые малютки, ничуть не хуже вдовы Монтесано. — Он снова издал неподражаемый гортанный смешок. — Хотите допросить этих лапочек?

— Простите, но в этом нет надобности, — извиняющимся голосом пролепетал Доменико, вторгаясь в беседу.

— Отчего же? Свидетелей — дюжина. Целая дюжина, да. — Он повернулся к Ардашеву и добавил: — Так что, если вам нужен убийца, то ищите его в другом месте, в другом месте, да.

Он откинулся на спинку кресла и с самодовольным видом выпустил изо рта идеальное кольцо дыма, показывая, что аудиенция окончена.

Клим поднялся.

— Благодарю за уделённое время, синьор. Вы нам очень помогли.

Доменико поклонился.

Фьораванти даже не кивнул, и его толстый зад так и не оторвался от кресла.

Ардашев направился к выходу. Секретарь заторопился следом.

Портфель покоился там же, где его и оставили. Охранники сопроводили гостей до самого выхода.

Свежий воздух после мрачного кабинета финансового воротилы был особенно приятен.

— Как же он мерзок! — не выдержал Доменико, когда они отошли на безопасное расстояние.

— Да, он неприятен, но далеко не глуп, — спокойно ответил Ардашев, надевая перчатки.

— Вы ему верите, месье?

— Я никому не верю. Его алиби не имеет никакого значения. Он мог послать к вашему отцу одного из своих головорезов.

— А Марко? Как думаете, он способен на убийство?

— Каждый человек способен пойти на преступление. Всё зависит лишь от цены, степени отчаяния и чести.

— Как это?

— Доменико, эти нравственные категории настолько переплетены, что их сложно разделить, но раз уж вы так хотите — я попытаюсь. Итак, цена… У вас есть близкий друг?

— Ну да, мы иногда ходим с ним в кафе или играем в лотерею.

— Прекрасно. Представьте, что вы вскладчину купили несколько лотерейных билетов, договорились делить всё поровну, и он пошёл их проверять. А вы в этот момент были чем-то заняты. Как он себя поведёт, если выигрыш составил тысячу лир, десять тысяч, сто тысяч или миллион? На какой сумме он сломается и сделает вид, что вы к этим деньгам не имеете ни малейшего отношения?

— На… десяти тысячах.

— А теперь представьте себя на его месте.

— Я бы… Я бы… — взволнованно выговорил Доменико и умолк.

— То-то и оно.

— Хорошо. А отчаяние здесь при чём?

— Если степень отчаяния выше угрызений совести за убийство, то последнее неминуемо произойдёт.

— Согласен.

— А честь?

— С одной стороны, честь может не допустить человека совершить мошенничество или кражу, а с другой, наоборот, способна заставить вызвать обидчика на дуэль и лишить жизни.

— Господи, как же всё плохо.

— Такова человеческая природа, дружище. Люди не меняются тысячелетиями. Большинство из