Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

«Мой дорогой, единственный Клим!

Пишу тебе в купе, на маленьком столике у окна. Поезд мчится на север.

За стеклом сейчас догорает мягкий прованский вечер. Поля Авиньона кажутся золотисто-розовыми в лучах заходящего солнца, а ровные ряды тополей тянутся вдоль дорог, словно тонкие зелёные свечи. Иногда мимо проплывает белая ферма с черепичной крышей, и мне так хочется повернуться к тебе и прошептать: „Смотри, Клим, как красиво…“ Но рядом только папа, он тихонько дремлет, укрыв колени пледом, а я смотрю в это окно и мысленно разговариваю с тобой.

Как странно… Мы ещё не успели обвенчаться, на моём пальце нет твоего кольца, но я уже чувствую себя твоей. Наш безмолвный уговор, тот короткий поцелуй моей руки на прощание и твоё тихое „я люблю тебя“ связали меня крепче любых обрядов. Я твоя невеста, Клим, и это самое прекрасное, самое сладкое слово, которое я когда-либо шептала в полутёмном купе.

Через несколько дней мы приедем в Петербург. Я вернусь в отцовский дом на Почтамтской. Буду ходить по нашим семи просторным комнатам на втором этаже, и всё в них теперь станет казаться мне пустым без тебя. Папа станет ворчать по привычке, разбирать чемоданы, а я буду часами стоять у окна и смотреть на улицу, ловя взглядом каждого прохожего в тёмном сюртуке. Я буду ждать тебя каждую минуту. Обещаю тебе: каждый вечер на моём подоконнике затеплится лампа, чтобы её тихий свет сквозь невский туман указывал тебе дорогу назад, ко мне.

Умоляю тебя, береги себя в этом далёком и чужом Неаполе. Не ищи опасности, думай обо мне — ведь моя жизнь теперь полностью в твоих руках. Поезд замедляет ход, впереди Авиньон. Я выбегу на платформу, чтобы опустить это письмо. Пусть оно принесёт тебе моё тепло; милый, милый Клим, я безумно счастлива, что встретила тебя.

Твоя Вероника.

28 марта, Авиньон».

Ардашев долго сидел неподвижно, глядя на мягкий, ровный свет настольной лампы. Образ Вероники, чистый и ясный, словно смыл всю грязь сегодняшнего вечера. Клим глубоко вздохнул и закурил. Завтрашний день обещал быть очень непростым, и он лёг спать.

Глава 21

Чёрная метка

I

Ночь была тихой и тёплой. Сквозь распахнутые балконные двери в номер проникал свежий морской бриз, смешанный с густым настоем цветущих олеандров, под тихий, едва слышный шёпот прибоя.

Перед тем как уснуть, он вновь перечитал последние, уже заученные наизусть строки: «…милый, милый Клим, я безумно счастлива, что встретила тебя…». Усталость наконец взяла своё. Веки отяжелели, и пальцы, державшие письмо, разжались. Письмо выскользнуло из руки и бесшумно опустилось на ковёр, точно осенний лист, упавший с дерева. Лёгкий ветер, влетевший в комнату, ласково зашелестел бумагой, словно хотел прикоснуться к нежности этих строк, и к тому далёкому счастью, что ожидало постояльца за тысячу вёрст отсюда. Впервые за много дней, убаюканный мыслями о любимой и мерным плеском моря, он спал глубоко, без сновидений, чувствуя, как напряжение первых дней расследования покидает его.

Ардашев проснулся от дребезжащего звона разбитого стекла, разлетевшегося по комнате. Не зажигая света, он тихо скользнул к стене, прислушиваясь к уличному шуму. Тишина. И только тогда Клим щёлкнул латунным выключателем. Картина была банальной: одна из створок балконной двери, выходившей на залив, превратилась в паутину трещин с дырой посередине. На ковре чернел булыжник, похожий на надкусанное яблоко, с привязанной к нему запиской.

Он поднял камень и развернул клочок дешёвой обёрточной бумаги. Перед глазами возникли печатные буквы. Три итальянских слова были понятны и без переводчика: «Vattene o muori!» (Уезжай или умрёшь!). Под надписью была выведена Mano Nera, или «Чёрная рука», — смертный приговор, вынесенный тайным судом.

Клим поднёс записку ближе к лампе: рисунок выполнен не карандашом и не тушью. Цвет пресловутой «Чёрной руки» имел какой-то неестественный матовый оттенок, словно сам дьявол начертал изображение собственной тёмной кровью.

Ардашев уже почти оделся, когда в дверь постучали. На пороге возник коридорный.

— Madonna mia[44]… — пробормотал он, глядя на осколки стекла.

— Как видите, разбито стекло, — ответил Ардашев по-французски и протянул камень, но уже без записки.

Тот взял его, осмотрел, кивнул и со словами: «Un momento, per favore!»[45] — исчез. Вскоре он вновь появился, но уже с портье.

— Месье, — проговорил пожилой, седовласый мужчина, — мы сейчас наведём здесь порядок, а утром заменим стекло. Позвольте предложить вам выпить кофе внизу, пока Рональдо займётся уборкой?

— Я бы хотел попросить у вас электрический фонарь или, на худой конец, керосиновую лампу, чтобы осмотреть газон под окнами. Возможно, удастся отыскать следы злоумышленника.

— Хорошо. Я помогу вам.

Через пару минут Клим и портье уже стояли под балконом. Луч фонаря выхватывал из темноты кустарник и цветы. Никаких отпечатков обуви не было.

— Вот здесь примята трава, — проронил Клим. — Очевидно, злоумышленник отсюда и бросил камень.

— Но зачем?

— Вот и я хотел бы это знать.

— Месье, — с тревогой в голосе произнёс портье. — Если угодно, мы можем предоставить вам другой номер с окнами во двор. Там вы будете в безопасности.

— Благодарю, но в этом нет надобности.

— Тогда вы уже можете вернуться к себе. Уборка, должно быть, закончена. Кофе прикажете принести в номер?

— Пожалуй, он ни к чему.

— Как угодно.

Вернувшись в комнату, Клим разделся и вскоре заснул.

Утро встретило его ярким солнцем и безмятежной синевой залива. В ресторане отеля, как и вчера, звенели столовые приборы и пахло свежесваренным кофе. Клим заказал кофе с молоком и сфольятеллу — хрустящую слоёную булочку с творожной начинкой. Он отломил кусочек, поднёс ко рту, но вкуса почти не почувствовал. Вся эта солнечная благодать, вид на море, изысканная еда — всё меркло перед одной картиной, неотступно стоявшей перед его мысленным взором: чёрная ладонь на дешёвой обёрточной бумаге — знак смерти.

II

Ардашев нанял экипаж у отеля, и тот покатил опять в сторону переулка Семи Скорбей к палаццо Монтесано.

На Виа Толедо у пекарни теснился народ. Там по-прежнему, как и во время посещения Неаполя великим беллетристом Александром Дюма, подавали горячие лепёшки с мелкой рыбёшкой, с сыром и помидорами со шпиком, и бог его знает, с чем ещё! Это была всё та же еда бедняков — сытная, дешёвая и пёстрая. Но рядом с ней уже воцарилась новая мода, рождённая в монарших покоях. «Маргарита»! Пицца, созданная как гимн патриотизма для королевы Маргариты — с триколором из томатов, моцареллы и базилика — совершила настоящий переворот. Она вознеслась из уличной толпы, став элегантной иконой,