Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

губ дрогнули, и через мгновение узкие плечи Сфинкса затряслись в приступе смеха. Он хохотал так громко, что у него выступили слёзы. Затем вытер глаза белоснежным, квадратами отглаженным платком и сказал:

— Переведи ему, Доменико. Mano Nera… Боже мой, «Чёрная рука»! Так неаполитанских детишек стращали во времена моего деда. Это же балаган. — Он провёл по чёрному контуру изображения кончиком ногтя, затем поднёс палец к носу и понюхал. — Угроза смешная и дешёвая, но краска дорогая… Кто-то в городе, по-моему, заигрался. Он бросает тень на мою репутацию и создаёт хаос. Этот кто-то убил графа, зная о его долге передо мной. А теперь он пытается напугать тебя, используя моё имя. Это нарушает гармонию, которую я строил годами. — Его взгляд стал ледяным. — Ты мне не нравишься, чужак. Но я дам тебе совет: ищи того, кто путает стилет с кистью. Кто пытается писать кровью, как краской. А теперь уходи. И забери свой мусор. Он пачкает мой стол.

Сфинкс кивком указал на дверь.

Клим положил записку в карман и зашагал к выходу.

Доменико, кланяясь и пятясь, вышел из комнаты. Он семенил за Ардашевым, то и дело спотыкаясь, пока наконец они не оказались на улице. Секретарь прислонился к стене и, хватая ртом воздух, проронил:

— Madonna santissima[49]… Мы живы… — Но тут же вцепился в рукав Клима. — Что теперь с нами будет? А вы… вы даже не попрощались, не извинились… и вообще вели себя дерзко! Как вы смеете рисковать моей жизнью!

Ардашев резко одёрнул руку, вынул из портсигара сигарету и закурил. Пламя спички на мгновение выхватило из ночной темноты его спокойное, непроницаемое лицо.

— Уезжайте, месье! Умоляю вас, уезжайте сегодня же! — зашипел Доменико. — Вы всех нас погубите!

Клим не слушал его. «Сфинкс не просто снял с себя подозрения, — мысленно рассудил дипломат. — Он вынес приговор третьему, неизвестному игроку».

Ардашев докурил сигарету и спросил:

— Вы едете со мной или нанять вам экипаж?

— Как-нибудь сам доберусь! — зло процедил секретарь. — Откуда только вы свалились на мою голову!

— Как знаете, — безразлично проговорил Ардашев и остановил пустой фиакр. — Отель «Бристоль», — коротко бросил он кучеру.

Тот, услышав название лучшей гостиницы Неаполя, почтительно коснулся полей своего потёртого цилиндра и, хлестнув лошадь, покатил по притихшей улице.

II

Неаполь погружался в ночь. Желтоватый свет газовых фонарей выхватывал из мрака дома, деревья и случайных прохожих. Город напоминал угомонившегося старого пирата, который отгулял свой век, а теперь сидит у моря и перебирает в памяти былые абордажные схватки и чью-то пролитую кровь.

Коляска двигалась мимо окон, наглухо закрытых ставнями; за ними таилась чужая, неведомая жизнь. Изредка из тёмного проёма траттории доносились обрывки песни под аккомпанемент мандолины или взрыв хриплого мужского смеха, тонущего в тишине.

Проехав по набережной, Ардашев увидел, как лунный свет красит нежным сиянием спокойную гладь залива. Над этой мирной картиной возвышался Везувий. Его массивный силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного неба. Склоны вулкана погрузились в непроглядный мрак, но на самой его вершине, в кратере, переливалось едва заметное багровое мерцание.

Наконец экипаж начал долгий подъём по склону холма. Шум города остался далеко внизу, и лишь стук копыт по брусчатке нарушал безмолвие улицы. Когда фиакр остановился у парадного входа в «Бристоль», Клим почувствовал, будто вернулся из опасного плавания в тихую, надёжную гавань.

Он вошёл в ярко освещённый, безупречно чистый вестибюль. Стук маятника английских часов, блеск натёртых панелей и холодное сияние мрамора под ногами мгновенно вернули его в мир комфорта и роскоши.

Дежурный портье, увидев знакомого постояльца, тотчас вышел из-за стойки.

— Синьор Ардашев, вам два письма, — произнёс он с лёгким поклоном. — Их доставил курьер из российского консульства.

Клим кивнул, взял протянутые ему конверты и, не задерживаясь, направился к лестнице.

Поднявшись в номер, он не стал зажигать люстру, лишь щёлкнул выключателем настольной лампы. Мягкий свет упал на зелёное сукно стола. Сердце забилось чуть быстрее.

Оба конверта были надписаны знакомым, изящным почерком. Он взял костяной куп-папье[50], распечатал первый, с почтовым штемпелем Парижа.

«Мой милый Клим!

Ты не представляешь, какой сегодня был день! Papa решил, что мы должны задержаться в Париже, чтобы купить наряды к свадьбе, и мы бросились в этот восхитительный вихрь моды! Кружилась голова от шёлков, кружев, от самых невероятных шляпок. Я без конца вертелась перед зеркалами, и papa был так счастлив и горд, что я невольно смеялась вместе с ним. На несколько часов я забыла обо всём на свете, но только не о тебе, милый.

А сейчас наступил вечер. Я сижу в номере, заваленном коробками с самыми модными и красивыми вещами, а мне грустно… Мне не хватает тебя… И почему-то именно сейчас, среди всей этой парижской роскоши, я так ясно вспомнила тот день в Ницце, когда ты спас меня от грабителя и даже, возможно, от смерти. Ты встал между мной и тем негодяем, и я сразу поняла — со мной ничего не случится[51]. Ты был такой сильный, такой решительный. Знаешь, никакие платья и драгоценности в мире не стоят и сотой доли того чувства, которое я ощущаю, когда ты рядом.

Я пишу тебе, и мне кажется, что ты сейчас здесь, со мной. И мы разговариваем. Просто так, ни о чём! Это же так прекрасно — беседовать с любимым человеком, не подбирая слов. Я бы рассказала, как шуршала бумага в магазине мадам Ланвин и как смешно морщил нос papa, выбирая мне перчатки. Я закрываю глаза и представляю, что ты сидишь в кресле напротив и улыбаешься, слушая мою болтовню.

Думай обо мне, мой родной, так же, как я о тебе!

Твоя Вероника. Париж, 30 марта».

Ардашев отложил письмо, взял второе и вскрыл его с тем же трепетом.

«Мой милый Клим!

Пишу тебе сразу по возвращении из ателье месье Жоли: у нас сегодня целый спектакль вышел. Папа решился наконец сменить свой фрак допотопного покроя. Но стоило портному предложить самый новый фасон — короче полы, выше талия, уже лацканы, — как папа упёрся: „Хочу новый, но только прежнего вида!“ Хозяин, всплескивая руками, уверял, что мода ушла далеко вперёд и что на смену сюртукам уже приходят пиджаки. Подмастерья тоже поддакивали, показывали выкройки, а папа — ни в какую. В конце концов сошлись на компромиссе: ткань — лучшая в нынешнем сезоне, а шить решили по старым лекалам. Месье Жоли, правда, выпросил себе право слегка осовременить линию лацканов, да и то папа вздохнул так трагически, будто ему предложили маскарадный костюм.

Я ужасно по тебе