Миссия в Неаполе - Иван Иванович Любенко

скучаю. Всё чаще вспоминаю наш вечер в Ницце — тот самый, когда мы вышли из полицейского участка, и ты, не говоря ни слова, повёл меня в самый роскошный ресторан, словно хотел смыть мою тревогу вином и музыкой. Помню, как ты, едва скользнув взглядом по меню, велел принести дюжину огромных маренн на льду, местного морского волка, запечённого с фенхелем, и бутылку сухого шабли урожая 1893 года. Я тогда не могла поверить, что сижу рядом с человеком, спасшим от смерти самого премьер-министра Франции[52]. И если бы не инспектор Бертран, я бы и не узнала, что ты кавалер ордена Почётного легиона! Но ты скромно молчал. Как же было нам хорошо вместе!

Если честно, я очень боюсь за тебя. Уж очень опасные у тебя командировки. Возвращайся скорее…

А Париж сегодня пахнет дождём и фиалками. Папин фрак, наверное, уже кроят, и месье Жоли всё ещё мечтает дожать папу уговорами до современных пиджачных линий. Посмотрим, кто победит — мода или упрямство.

Пожалуйста, обними меня мысленно крепко, как тогда, у дверей ресторана. Помнишь?

Твоя навсегда, Вероника, 31 марта, Париж».

Клим отложил второе письмо и долго сидел неподвижно, глядя в темноту за окном. Эти два листка бумаги, проделавшие путь через всю Европу, были сейчас единственной приятной реальностью в его запутанной и опасной неаполитанской жизни. Всё остальное — убийство, интриги, каморра, цинизм Марко Ринальди, намёки Аурелии и страх Доменико — казалось событиями из другого мира.

Ардашев не мог оставить письма без ответа. Его рука, привыкшая к составлению сухих дипломатических отчётов, сама потянулась к перу.

«Моя несравненная Вероника!

Твои письма дошли до меня, словно дуновение тёплого ветра, прорвавшегося сквозь череду холодных и пустых дней. Ты не представляешь, что они значат! Читая их, я слышу твой голос, чувствую запах твоих волос и на мгновение забываю, где нахожусь и зачем. Спасибо тебе за это, моя радость.

Не тревожься обо мне. Со мной всё в полном порядке. Дело, которым я занимаюсь, оказалось сложнее, чем я думал, но оно не представляет для меня никакой опасности. Это скорее скучная бумажная работа, чем нечто иное. Здесь, в Неаполе, действительно очень солнечно, но вся эта красота кажется мне унылой без тебя. Я часто стою на балконе и мечтаю лишь о том, чтобы ты была рядом.

Я тоже помню всё. Нашу прогулку по набережной, шум волн и нашу любимую скамейку. Эти воспоминания — моя отдушина. Они греют меня лучше любого южного солнца.

Поверь, я сделаю всё, чтобы моя командировка закончилась как можно скорее. Каждая минута разлуки — это украденное у нас время. Жди меня и знай, что где бы я ни был, все мои мысли только о тебе.

Крепко обнимаю тебя и люблю. Навеки твой, Клим».

Он запечатал конверт и положил его на край стола, чтобы отдать портье утром. Затем вновь вышел на балкон и закурил. Неаполь утонул в ночи. Далеко внизу, в чёрной воде залива, дрожали отражения звёзд и мерцающих огней. Он снова подумал о Сфинксе, о художнике Вьери, о записке с «Чёрной рукой». Игра становилась всё опаснее. Но теперь он не сомневался, что выполнит поручение консула и вернётся туда, где его ждёт счастливая жизнь — в Россию.

Глава 23

Шрам на золоте

Новый день встретил Ардашева тяжёлым небом, нависшим над морем, которое напоминало потускневшее от времени серебро. Вчерашний визит к дону Сальваторе оставил неприятный осадок. В памяти остались неясные намёки и весьма грубая манера общения. В любой другой ситуации Клим не стал бы терпеть подобное поведение собеседника и тут же поставил бы его на место. Сфинкс уподобился пауку, дёргающему липкие нити, чтобы перед расправой поиздеваться над мухой, уже попавшей в его сети. И теперь, стоя на балконе, дипломат взвешивал каждое слово из того разговора: «Ищи того, кто путает стилет с кистью».

Но можно ли верить каморристу? Ардашев никак не мог прийти к однозначному ответу: что это было? Стремление навести его на ложный след, чтобы увести от самого себя? Или же прямой намёк на третье лицо? А что, если он хотел чужими руками устранить выскочку, нарушившего неписаные законы уголовного мира? Ведь Сфинксу не нужна лишняя кровь, бросающая тень на его репутацию. Ему нужен порядок, пусть и преступный, но понятный.

В любом случае дон Сальваторе вёл собственную партию, и не учитывать этого обстоятельства было бы непростительной глупостью.

Эти мысли не отпускали его и за завтраком. Их прервал официант, бесшумно поставивший на стол чашку с дымящимся кофе. Ардашев окинул взглядом зал ресторана: ранний час объяснял его пустоту. Лишь за дальним столиком у окна шелестел свежей газетой какой-то седовласый постоялец — по виду то ли француз, то ли немец.

Клим допил горячий напиток, промокнул губы салфеткой и поднялся из-за стола. Пора было действовать. Следующим пунктом его плана после беседы с доном Сальваторе значился золотых дел мастер Бруно, о котором вскользь заметила Аурелия. Правда, не исключались трудности с переводом, но Неаполь — не просто порт, а магнит для богатых путешественников со всей Европы.

Художники, оружейники, ювелиры, работающие в центре, не могут не знать хотя бы основ французского — универсального языка дипломатии и денег. В крайнем случае есть надежда, что они подскажут, где отыскать итальянца, говорящего по-французски. Связываться опять с нытиком Доменико совсем не хотелось.

И вскоре Клим, наняв экипаж, велел извозчику ехать на Виа Толедо. Гул толпы, грохот омнибусов и крики торговцев неслись отовсюду.

Решив пройтись пешком, он покинул коляску в самом начале улицы. Здесь, в сердце неаполитанской суеты, найти крохотную мастерскую, ютившуюся в подвале, оказалось задачей не из лёгких. Клим вглядывался в вывески и спускавшиеся вниз ступени, ведущие в полутьму цокольных этажей. Несколько раз он останавливался и, упоминая имя «синьор Бруно», пытался на ломаном франко-итальянском выяснить дорогу у лавочников, но те лишь пожимали плечами или разражались потоком гортанной непонятной речи.

Наконец, у очередной витрины с дешёвыми медными украшениями пожилой торговец, поняв слово gioielliere[53], махнул рукой в сторону тёмного проёма в стене соседнего дома. Оттуда вели вниз несколько щербатых каменных ступеней. Над входом висела потёртая временем табличка: «Il gioielliere, signor Bruno»[54]. Из мрачного чрева подвала тянуло сыростью и специфическим, едким духом травильной кислоты.

Ардашев спустился, и гул Виа Толедо мгновенно стих за спиной. Он оказался в тесной, заваленной всяким хламом каморке, освещённой одной-единственной электрической лампочкой без абажура. В дальнем углу, за