Поручик Ржевский и дама-вампир - Иван Гамаюнов

— Барбара… А можно звать кратко? Кстати, как это будет? Барби?

— Бася. Но этого вы пока не заслужили.

— Я недостаточно решителен?

— Для первого раза достаточно.

— Барбара, вы ещё не знаете, что означает «решительные действия поручика Ржевского».

— Догадываюсь, — возразила дама. — Я вспомнила, чем вы знамениты.

Ржевский тем временем аккуратно, но решительно раздвинул средний и безымянный пальцы на руке дамы, как будто это были женские ноги в миниатюре, и принялся нежно массировать то место между ними, по которому проходил шов перчатки.

— Что вы имитируете? — Дама опять развеселилась.

— Я интимирую! — возразил поручик, но вдруг со стороны рыцарского зала послышался мужской голос:

— Вы уже начали? — это прозвучало с лёгким польским акцентом.

Ржевский отпустил дамскую ручку, выпрямился и оглянулся. Перед ним стоял муж прекрасной пани, который выглядел так же, как в прошлую встречу: бледное гладко выбритое лицо; заострённые уши; короткие чёрные волосы, чуть вьющиеся. Тот же сюртук бурого цвета, очки с зелёными стёклами и трость в руке. Не хватало только перчаток и цилиндра.

Барбара при появлении мужа немного смутилась:

— Нет, не беспокойся, не начали, — сказала она, подтягивая перчатку, чуть сползшую из-за решительных действий поручика.

Муж выглядел недовольным.

— Бася, — сказал он, — разве ты не помнишь, о чём я тебе говорил?

— Я прекрасно помню, — ответила дама.

— А мне кажется, что нет, — возразил муж. — При чём здесь моё беспокойство? Я ведь предупредил тебя, что опоздаю к обеду, и сказал, чтобы ты с гостем начинала без меня. Я был уверен, что вы уже начали.

— Владислав Казимирович! — воскликнул поручик и поклонился. — Счастлив посетить ваш дом.

— Александр Аполлонович. — Хозяин дома, наконец, посмотрел прямо на гостя и улыбнулся.

Меж тем Ржевский вспомнил наставления Тасеньки и добавил:

— Хочу извиниться за то, что несколько дней назад стал причиной вашего огорчения. Я ещё раз обдумал ваше предложение на счёт продажи…

Крестовский-Костяшкин, растягивая губы в любезной улыбке, посуровел и напрягся, но лишь на мгновение, а затем снова стал любезным и непринуждённым.

— Я вовсе не огорчён. — Он переложил трость из правой руки в левую, а правую протянул гостю для пожатия.

— И всё-таки я… — хотел продолжить Ржевский, пожимая руку хозяина дома, но Владислав Казимирович снова перебил:

— Обсудим это после. — Он глянул на супругу и снова на Ржевского: — Так вы ещё не начали? Зря. Конечно, не во всех домах это принято, чтобы в отсутствие хозяина гость мог с хозяйкой… Но я ничего неприличного в этом не усматриваю. Могли бы начать вдвоём, без меня.

— Начать что? — не понял Ржевский. Он вдруг заподозрил, что Владислав Казимирович рассчитывал застать свою жену в объятиях приезжего гусара: «Всё ещё надеется посмотреть половой акт с моим участием?» Но всё оказалось иначе:

— Я надеялся, что вы начали обедать, — сказал Крестовский-Костяшкин.

— А! Обедать! — только тогда поручик вспомнил, что в столовой стоит стол, накрытый на три персоны.

— Давайте садиться, — предложила Барбара и указала Ржевскому место на длинной стороне стола ближе к камину. Сама она явно намеревалась сесть напротив, а Владиславу Казимировичу, конечно, предназначалось место с торца, то есть во главе стола как хозяину дома.

* * *

В столовой, как по волшебству, появились молчаливые лакеи, отодвинули стулья для господ, а затем принялись разливать по тарелкам суп, который даже не остыл, потому что был холодным. Что-то одновременно похожее на борщ и окрошку, да ещё с раковыми шейками.

— Это холодник, польское блюдо, — пояснила хозяйка дома и добавила: — Помолимся.

Поручик не очень понял, зачем это, но видел, как Барбара сняла перчатки, отдала их лакею, а затем сложила ладони вместе. Муж сложил ладони так же, а затем супруги, склонив головы и опустив глаза, забормотали что-то. Ржевский расслышал только последнее слово — «амэн».

— Аминь! — громко произнёс он, и после этого все взялись за ложки.

Минуту или две за столом царило молчание, а затем поручик вдруг сообразил, что бормотание было латинским:

— Постойте-ка! — воскликнул он. — Так значит, вы — католики?

Кажется, Крестовский-Костяшкин смутился даже сильнее, чем от напоминаний о Полуше. Может, потому и хотел, чтобы обедать начали без него. Тогда гость не увидел бы его молящимся.

— Моя супруга — католичка, — наконец сказал хозяин дома. — А я… иногда составляю ей компанию. Молиться на латыни допустимо для православных, если… В общем, разрешается. Я узнавал. Так что не смотрите на меня косо.

— Да я совсем не хотел! — воскликнул Ржевский. — Я не косо. Я почти прямо.

— Мы привыкли, что на нас косо смотрят, — добавила Барбара. — Знаете, что о нас говорят крестьяне? Даже наши крепостные, когда думают, что мы не слышим. Знаете, как называют?

— Упырями? — предположил Ржевский.

— Нет, полуверцами, — ответила прекрасная пани.

— А это кто такие? — спросил поручик, отправляя в рот очередную ложку «полуборща», который начал казаться по-своему вкусным.

— Полуверцы — это те, кто связан с силами зла, — красавица в очередной раз улыбнулась, показывая клычки. — Полуверцы — это ведьмы и колдуны. Они верят в Бога, но поклоняются дьяволу.

— Может, поэтому вас, пани Барбара, связывают с Трансильванией? — предположил Ржевский.

— Крепостные не знают о Трансильвании, — ответила дама. — Они знают только свои местные суеверия. Хотя бы вампирами нас не называют — уже хорошо. А то мы должны были бы беспокоиться за наш склеп: что его разорят.

— У вас есть склеп? — Ржевский округлил глаза. Он успел проникнуться убеждениями Тасеньки о том, что в просвещённом девятнадцатом веке смешно верить в упырей, однако теперь вера в упырей сама собой окрепла.

— Да, у нас есть склеп, — ответил Крестовский-Костяшкин. — В нём покоится мой отец. — Он тут же добавил: — То есть прах моего отца.

— А! — закивал Ржевский. — А я-то уж подумал… — Он хмыкнул в кулак.

— Это не смешно, — строго сказал хозяин дома.

— Простите, — нарочито смутился поручик. — Я не смеялся. Просто что-то в горле першит.

Крестовский-Костяшкин хищно ощерился:

— Горло надо беречь.

Зубы Владислава Казимировича были самые обыкновенные, не как у жены, но казалось,