Девица, жена, мать. Женщины в древней Руси и свадебные традиции - Николай Николаевич Буканев

было известно, что пир планируется. Готовили столько, чтоб хватило и на тех, кто явится без приглашения. Конечно, на скромный пир бедняка мало кто явится – незачем лапти бить, идти туда.

Но если праздник в доме людей зажиточных, а то и прямо богатых, то тут не обходилось и без тех, кто, прознав о том, что свадьбу играют не преминул явиться без приглашения, чтобы получить свою долю праздника. В первую очередь, это были уже упомянутые скоморохи и бродячие артисты, для которых подобные события были ничуть не менее вожделенными, чем концерты для артистов в период пандемии коронавируса.

Спешили на свадьбу всевозможные нищие, которых могли угостить не как всегда пропащими объедками, а отвалить и кусок вкусной праздничной пищи. А не дать не могли. Как в такой день сирым и убогим отказывать? Считалось, что лучше максимально приветить, накормить, напоить, обогреть. Всё пойдёт же на пользу молодым.

Но были и особо тревожные визиты. Помните картину художника Василия Максимова «Приход колдуна на деревенскую свадьбу»? Такой сюжет не выдумка. Автор этого полотна сын крестьянина и видел деревенскую жизнь XIX века, и даже в это время мог явиться некий всем известный в округе колдун или маг какой черный. Что уж говорить о временах Древней Руси, где еще как класс оставались волхвы и прочие вещуньи. Вот придет кто из таких на свадьбу. Их и за стол усадить неудобно. Все же крещенный люд православный собрался. Да и не прогонишь тумаками, они ж и нашептать чего нехорошего могут, а то и вовсе проклясть молодую пару. А страх языческий еще не пропал в народе. В общем, получал такой волхв или колдунья еды, питья впрок, а то и еще подарков каких и восвояси отправлялся. Все довольны. Колдун рад обретенным благам, хозяева рады, что избавились от него успешно и можно уже пировать.

Что происходило за столом

Избирали на пиру старшину стола[179] – тамаду, в привычном нам глоссарии. Этому человеку даже поучениями XI века предупреждалось не возноситься и даже вести себя как ровня с остальными пирующими. Получается, что должность главного за столом была очень почетной и могла вызвать у человека приступы неудержимой гордыни и злоупотребления обрушившейся на него властью.

Первым делом, разумеется, новоиспеченной родне следовало побрататься. А как братались, мы уже слышали – испить из одной чаши напитка хмельного.

И снова пели песни. Какие именно, нам уже никогда не узнать, к великому сожалению. Все те русские или славянские песни, которые Вы когда-либо встречаете, которые называются народными, были сложены, как правило лет 100–200 назад, но даже если и раньше, то точно не во времена Древней Руси. Чаще всего утверждается, что пели песни, в которых величали молодых, именовали их князем и княгиней, вне зависимости от реального социального статуса. Но, что интересно, рассказывается[180] и о другом песенном жанре, который одновременно является и шуточным, и заставлял новых родственников лучше узнать друг друга и притереться, пройдя небольшие испытания. Это были «корильные песни». Тут принято было изображать обиду и корить друг друга: сватов, за то, что обманули; невесту, за то, что подружек предала; устроителей свадьбы обвиняли в скупости, сваху в обжорстве; даже жениху с невестой могло достаться. И вот, что, к примеру, приходилось выслушивать матери жениха в своем доме:

«Выйди-ка, свекровка горбатая,

Встрень-ка невесту богатую,

Выдь-ка, свекровка сопливая,

Встрень-ка невесту счастливую».

Это песня, разумеется, не из домонгольского периода, пели ее куда в более близкие века, но какая экспрессия! Какой задел на будущие добрые отношения между свекровью и снохой!

Немудрено, что зачастую на свадьбах случались и кулачные бои – от таких-то песен.

Известно[181], что на княжеских пирах присутствовали специально обученные певцы, которые пели песни хвалебного содержания. По имени мы знаем лишь одного древнего певца – Бояна, из «Слова о полку Игореве». Пели не только а капелла, но играли и на гуслях, свирелях, сопелях, трубах, рогах, бубнах. Пели мужчины, пели женщины.

Ели традиционно всё то, что было. Традиционно в первую очередь мясо, различным образом приготовленное – жареное, запеченное в печи. Мясные блюда символизировали благополучие. Подавались они, с капустой[182]. Главное, чтобы обязательно присутствовала курятина для будущего счастья и плодородия. Тема птиц особенно проявлялась на свадьбе. Помимо гастрономической составляющей, присутствовала и в ином роде. Во время пира хорошо было заставлять кричать петуха, он отпугивал всякую нечисть. Птицы символизировали в языческой культуре и души умерших родственников. В общем, птиц во всяком виде было на свадьбе много.

Помимо мяса ели и пироги с начинками, с такими, на что душа и кошелек горазды. Молодые ели непременно кашу. По крайне мере сначала. Символизировать это могло, конечно, пожелание достатка, ведь именно крупы олицетворяли его.

Практиковался и обычай[183], когда невеста из своего бокала наливала жениху вина в его чашу, а тот ей. Происходило такое символическое смешивание. Также приходилось им есть из одной на двоих посудин, чтоб привыкали, что теперь у них одно хозяйство, всё общее, что становятся одним целым.

И наступало веселие. А веселие, как мы помним от самого князя Владимира Святославовича, на Руси есть питие. И это не преувеличение. В источниках XII века говорится[184], что только тот можно считать удавшимся праздник, если участники его в итоге лежат «как мертвые от пьянства; как идолы, у которых рты открыты, а ходить не могут».

Из тех древних времен до нас доносятся отзвуки пиршеств – славяне пьют и поют, стараясь перещеголять друг друга[185]. Может и не удивительно тогда, что само слово славянское «пиръ» происходит от слова «пити» – пить[186].

Порой пьянка охватывала весь город: женщин и мужчин от мала до велика.

Пили, как нам рассказывал в интервью историк Вадим Долгов[187], в основном, мед хмельной, который образовался путем брожения. Хмельной мед не был очень крепким, и после полного сбраживания уже не имел вкуса меда и характерной сладости. Более того, если еще и отстоится, и вовсе прозрачным получался. Даже в XVII веке медом таким поили на Руси посла шведского, так тот отзывался о напитке весьма восторженно: «такой светлый и чистый, как лучшее рейнское вино и прозрачный хрусталь».

Дошла до наших дней информация, как пировали на княжеской свадьбе. Женили тогда Ростислава Рюриковича. Его отец, названный в честь самого прародителя рода, был так рад, что соединяется в сватовстве с