Чёртов узел - Олег Васильевич Слободчиков

Дальше произошло невероятное. Алик сунул в рот блин и забыл надкусить его. Людмила резко встала, подошла к горящему камину, сбросила майку, шорты… Когда скинула последнее белье – челюсть чикиндиста и вовсе отвалилась. Женщина наклонилась к огню, протянула связку можжевеловых веток, они вспыхнули. Людмила обернулась с пылавшим лицом, подняв факел, быстрыми шагами пошла вдоль скальных и венцовых стен, обмахивая их дымом. У нее были полные ноги, широкие бедра и тонкая талия; подвижное тело с неестественной стройностью натянутой струны придавало ее движениям странное изящество. С каменным лицом она пролетела мимо Алика, задымила ванную и кухню, вернулась к камину.

Вокруг что-то говорили, шутили, смеялись, Алик же словно оглох. Наконец ему удалось проглотить блин. Он попытался сделать непроницаемое лицо. Людмила бросила можжевеловые ветки в камин, невозмутимым движением отстранила цеплявшихся близнецов, вытащила из огня пылавшую головню и направилась к двери. Все потянулись за ней во двор и дальше, за стены Башни. Босая женщина с пылающей головешкой побежала по снегу вдоль скалы.

Сырая мартовская облачность редела. Робкие рассеянные лучи солнца падали на обнажившуюся землю альпийских лугов. Алик не пошел следом за всеми вокруг Башни, представляя, как полезли бы у него глаза на лоб, если бы раньше, когда не знал о колонии, увидел в бинокль на скале обнаженную женщину с пылающей головней.

Он обернулся. Рядом стоял Виктор с овчинным полушубком в руках. Появилась Людмила. Проскочила мимо Виктора, швырнула головню в камин. Он подхватил ее на руки, укутал в овчину, понес в ванную, откуда по потолку стелился парок.

И тут у Алика словно пробки выскочили из ушей: все вокруг зашумело. Орал Борька, которому брат залепил в лицо куском оттаявшей земли. Фая, гремя чайником, неслась в ванную. Алексей, просунув за дверь голову, что-то горячо советовал вытянувшейся в воде, продрогшей женщине. Малик щелкал кнопками магнитофона, меняя кассету. Алик сел на прежнее место, обмакнул надкусанный блин в масло и принялся жевать с самым серьезным видом.

Весь день стол был уставлен едой. В скальном дворе развели костер. Вниз по лестнице слетел косматый Сергей в вывернутом полушубке. Алексей скакал в недавно добытых, отмятых волчьих шкурах, Малик – в меховом жилете, Виктор был по пояс гол и в кроличьей шапке. У мужчин на шеях болтались волчьи и кабаньи клыки. Женщины были в разрисованных тонких трикотажных костюмах в обтяжку. Фая и Светлана, с длинными распущенными волосами, подрисовывали друг другу змей на щеках. И опять Алик удивился: как он прежде не замечал жену Сергея? У нее стройная фигурка, и танцует она, пожалуй, лучше всех.

Колонисты, извиваясь, прижимаясь друг к другу, кружились у костра. Потом с хохотом выволокли чучело и сожгли. Алик вдруг почувствовал, что впервые в жизни пьян без вина. Он тоже рычал, взлохматив волосы, прыгал вместе со всеми вокруг костра, ощущая себя медведем из пади Аурулы, видел вокруг блестящие глаза, распаленные без хмеля лица, и уже не удивлялся.

Стал затухать костер, веселье переходило в спокойное, чувственное. Людмила вытянула над огнем руки, что-то бросила на угли. Другие тоже стали бросать старую обувь, тряпки, бумагу. Бледная, но слегка посвежевшая, к костру вышла Аня, что-то бросила, протянула Алику листок бумаги с карандашом.

– Напиши, от чего хочешь избавиться, и сожги!

Он нацарапал, прислонившись к бревенчатому срубу: «Свинская пьянка и город». Смял бумажку, она вспыхнула и рассыпалась пеплом.

– Перед тем как спать, зайди ко мне, – сказала она и, чуть сутулясь, будто болел живот, ушла в дом.

Костер умирал, истлевая мерцавшими углями. Было уже темно, холодало. Празднество перешло в дом. Опять ели, танцевали, все ласковей, тише, все тесней прижимаясь друг к другу. Все чаще Алик оставался одиноким и лишним среди них, увлеченных друг другом. Распаленный и взвинченный праздником, он поднялся к Анне.

– Ложись со мной, – сказала она, отодвигаясь к стене.

– Тебе не будет плохо? – обнял ее Алик, чувствуя, что плохо может быть ему, если она отвергнет его.

– Ничего, – прошептала она. – Сегодня нужно, чтобы весь год тебя любили… Ведь это самое главное, правда?

Он услышал, как заколотилось ее сердце, почувствовал, как ее кожа покрылась холодной испариной.

– Ну вот, – горячо дыша, сказала она. – Все хорошо. Надо бы эту ночь быть вместе, но я еще нездорова. Будешь уходить – зажги лампу.

Алик понимал, что его опять выпроваживают. Вздохнул:

– Ты тут пропадаешь, а мы веселимся… Нехорошо как-то. Может, чего принести?

– Праздник. Сама виновата… Жаль, не осталась тогда с тобой. Отойду и буду жить, как все… С тобой. Может быть, еще и детей нарожаю.

Электричества не было. Электростанция заглохла, затихла музыка. Алик натянул брюки, чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу и пригасил фитиль, чтобы тот чуть светил. Вышел в темный коридор. За дверью большой комнаты – «детской», услышал приглушенную возню, подумал: «не спят ребятишки». Душа просила продолжения праздника. Он хотел войти к ним, поговорить перед сном, но почувствовал, что делать этого не умеет. Из щели между косяком и тонкой дверью падал подрагивающий свет свечи, и Алик неохотно направился в свою одинокую конуру.

Проснулся он на рассвете. В доме была тишина – все спали. Он прошел в выстывший зал, вытащил заслонку из трубы, растопил камин. Дом быстро наполнился теплом, но никто не спускался вниз. Алик послонялся по нижним помещениям с неубранной посудой, поднялся наверх, заглянул в «детскую». Детей там не было. На полу под белыми пододеяльниками, один к одному, как кильки в банке, лежали все восемь колонистов. Возле стены напротив двери черные волосы Малика путались с рыжей копной Татьяниных волос.

Алик прикрыл дверь, еле сдерживая смех, ввалился к Анне, уткнулся в ее одеяло лицом и затрясся от хохота:

– Они там все вместе, групповухой… Ну, даете, артисты-колонисты.

– Такой праздник! – улыбнулась Анна. Ее лицо порозовело, посвежело. Подруга выздоравливала.

– Не может быть, чтобы вы серьезно во все это верили… Игра! – сказал он и погасил невидимый при дневном свете, но чадящий огонек лампы.

– Ну и пусть игра. Хочется же хоть во что-то верить!

К одиннадцати часам детишки носились по дому, что-то перевернули на кухне и завтракали без старших. Сверху спустилась Фая. Она опять была в очках, с учительскими льдинками на стеклах, опять волосы закручены на затылке, разогрела чайник, положила на тарелку несколько остывших пирожков.

– Где люди? – насмешливо спросил Алик.

– Расползлись по углам, – вздохнула, разливая чай. – Ничего, к вечеру сделаем уборку, и опять все будет хорошо.

– После пьянки так же, – ухмыльнулся Алик. – Видеть