Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

их из колеи. Элис не могла избавиться от липкого, ползучего страха, засевшего в горле, и уверенности, что за ними следят; единственным выходом казалось уйти от тварей как можно дальше. И это несмотря на предполагаемую бесконечность Ада и ненадёжность его топологии. Несмотря на то что, сколько бы они ни шли, кем или чем бы ни был наблюдатель, он мог в мгновение ока снова возникнуть перед ними.

Элис села, прожевала батончик лембаса и постаралась сдержать отчаяние. К счастью, аспирантура подготовила её именно к этому — к постоянному обузданию отчаяния. Всё всегда разваливалось; в лаборатории ничего не получалось; денег на продукты не хватало, в коттедже завелись крысы, все преподаватели тебя ненавидели, и ты вечно находился в одном шаге от того, чтобы спустить труд всей жизни в унитаз. Приходилось задвигать всё это в дальний угол сознания, ложиться спать и откладывать до завтра — до того момента, когда мозг снова заработает достаточно хорошо, чтобы притвориться, будто всё в порядке.

Питер зашипел, отрывая от руки полоску марли.

— Как выглядит? — спросила Элис.

— По-моему, заражения нет. — Он поднёс запястье к огню, разглядывая рану. — К этому времени уже было бы видно, правда?

— Хочешь ещё антисептика? На всякий случай.

— Да, давай. — Элис передала ему дорожный флакон мербромина. Он капнул немного на руку, а затем протянул запястье, чтобы Элис заново обмотала его марлей. — Спасибо.

Она откинулась на рюкзак и закрыла глаза.

— Не за что.

— Эй, давай кое-что попробуем. — Питер достал из сумки коробку мела. — Интересно, нельзя ли ускорить дело.

Элис неохотно подняла голову.

— В каком смысле?

— Что самое ужасное из сделанного профессором Граймсом ты видела собственными глазами?

— Мы это уже обсуждали.

— Я не предлагаю сразу искать конечную точку, — сказал Питер. — Просто, возможно, между кругами есть другой короткий путь. Предположим, мы примерно догадываемся, где он. Вот, например: он наверняка совершал вещи похуже алчности? — У своих ног Питер начертил на зависть безупречный маленький круг. Такие назывались пробными: миниатюрные пентаграммы, служившие для проверки безопасности, прежде чем встать в настоящую. Это считалось обязательной мерой предосторожности для заклинаний, связанных с перемещением или изменением тела. Сначала помещаешь в пробный круг руку, и, если не лишаешься пальцев, можно рискнуть всем телом. — Хуже гнева?

Элис вспомнила летевшие брызги слюны, кружки, разбивавшиеся о кафельный пол. Случалось это редко, но в памяти сохранилось отчётливо. Профессор Граймс не терпел глупости.

— Наверное, да.

— Тогда можно сразу перескочить к жестокости, разве нет? — Питер быстро исписал круг алгоритмами. Похоже, математики там было много. Элис видела больше геометрических фигур, чем греческих букв, и от этого у неё заболела голова. Питер отложил мел. — Что скажешь, Ло?

— Погоди, — сказала Элис. — Вернёмся назад. Как работает твой короткий путь?

Он вытащил из рюкзака блокнот, открыл примерно посередине и бросил ей. Элис хватило одного взгляда, чтобы мыслящая часть мозга немедленно отключилась, как всегда при виде множества цифр.

— Объясни мне так, будто мне пять лет.

— Рог Гавриила, — радостно сообщил он. — Ещё его называют трубой Торричелли. Это математический парадокс: конечный объём ограничен бесконечной площадью поверхности. Плоскость Ада — такая бесконечная поверхность; если представить нас объёмом внутри рога, можно создать конечный короткий путь…

— Прости, что?

— Всё немного сложно, — признал он. — Ты изучала математический анализ?

Она проходила его в университете, но почти всё забыла. В этом и заключалась одна из прелестей специализации на лингвистике: спасение от чистой математики.

— Только основы.

— Тогда кривые помнишь?

— Давай притворимся, что помню.

— В сущности, нужно вращать одну ветвь гиперболы вокруг её асимптоты. Получится фигура, немного похожая на трубу. Отсюда и название! Очень меткое, да? — Элис была слишком растеряна, чтобы смеяться. Питер разочарованно посмотрел на неё, но продолжил: — Площадь поверхности можно вычислить вот по этим формулам, — он постучал по нужным уравнениям внутри пентаграммы, — а объём — вот здесь. Площадь поверхности бесконечна, точь-в-точь как Ад! Но объём, как ни удивительно, ограничен. Иногда это называют парадоксом маляра, потому что теоретически всю ограниченную область можно заполнить неограниченным количеством краски.

Она моргнула, глядя на страницу.

— Это снова твоя скрученная псевдосфера.

— Она выглядит как скрученная псевдосфера, — сказал Питер. — Но с точки зрения математики это совсем другое. Ты права: и то и другое опирается на некоторые предположения о гиперболическом пространстве. Однако это заклинание не предполагает, что Ад гиперболичен. Оно создаёт гиперболическое тело внутри круга.

Элис никак не могла решить, что чувствует, когда Питер ей что-то объясняет. С одной стороны, то, как он держался, словно был её наставником, ужасно раздражало своей снисходительностью. С другой — математику он и правда знал превосходно, а она во всём этом действительно не разбиралась, да и компетентность всегда казалась привлекательной.

— Мёрдок, это бессмыслица.

— Это парадокс, Ло! Всё немного отвлечённо, я знаю. Но думаю, если подобрать правильные эквивалентности, мы сможем сжать бесконечное пространство Ада во что-то вроде короткого пути. В своего рода кротовую нору. Вот: для наглядности я проложу путь на десять ярдов слева от тебя. Из песка высунется моя рука. Не пугайся. — Он произнёс заклинание: две полные минуты невразумительной геометрии и математического анализа, а потом пошевелил пальцами над кругом. — Вуаля.

Ничего не произошло.

Элис всмотрелась в землю. Весь ил внутри пентаграммы выглядел как прежде.

— Ну?

— Хм. — Питер нахмурился, глядя на надписи. — Забавно.

— Что не так?

— Заклинание не закрепляется. — Питер потыкал землю. — Почва будто… будто поглощает его.

Элис пропустила песок сквозь пальцы. Мел и правда лучше держался на твёрдых поверхностях, но хорошие марки оставляли ровные, цельные линии где угодно. Да и эти частицы земли ничем особенным не отличались. Разве что были темнее, тоньше, больше походили на ил и сильнее отливали стеклом, чем песчинки на обычном пляже. В школе Элис ставила для научной ярмарки опыты с кукурузным крахмалом: если сжать его в кулаке, он становился твёрдым, но, стоило ослабить хватку, растекался. Ил был таким же. Твёрдым, пока к нему прикасались. Стоило отвернуться — и уже нет. Конечно, это тревожило. Но всё же перед ними был просто песок: твёрдый, неподвижный, сухой.

— Какой твёрдости мел? — спросила она. — Для песка нужен помягче.

— 5H. — Питер поскрёб пентаграмму. С его пальцев потёк обсидиановый ручеёк; белых крупинок не осталось. — Смотри! Дело не в том, что он не пишет. Он просто… исчез. Будто ил всё впитал.

— Ты сам когда-нибудь пробовал это заклинание?

— Нет, оно новое…

— Значит, мог что-нибудь упустить. — Элис достала собственный мел и провела у ног дугу круга. — Из-за мелких ошибок на полях пентаграмма иногда стирает сама себя. Редко, но