Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

ВСЕ УЧЁНЫЕ, КОТОРЫХ ЭЛИС ЗНАЛА В Кембридже, очень гордились тем, что отвергали свои желания. Это на других кафедрах были одержимые сексом, наркоманы, алкоголики и гурманы. На кафедре аналитической магии грубые чувственные наслаждения презирали как помеху для жизни разума. Все любили притворяться, будто за пределами исследований не существуют и их земные тела ничего не хотят. Никто не признавался, что смотрит телевизор. Никто не следил за поп-культурой. Никто не говорил преподавателям, что ходит на свидания (признать себя существом, способным заниматься сексом, — какой стыд!). Те немногие, кто состоял в браке, упоминали жён и детей, ужасно смущаясь, и только затем, чтобы заверить скептиков: жёны занимаются детьми. Никто не признавался даже в том, что ему нравится вкус еды, — возможно, поэтому на кафедральных мероприятиях подавали одни йоркширские пудинги со вкусом песка.

Допускались лишь те увлечения, которые так или иначе закаляли ум и тело для долгих занятий. Шахматы были обязательны. Неспешные прогулки считались приемлемыми. Особенно одобряли марафоны, поскольку они демонстрировали дисциплину и сосредоточенность ума. Ходили слухи, что профессор Хелен Мюррей может часами бежать, слушая лишь оперы, которые проигрывает у себя в голове. Да, досуг ради самосовершенствования разрешался. Но удовольствие ради самого удовольствия — какая бесполезность, какой позор.

Профессор Граймс довёл аскетизм до крайнего фанатизма. Эту лекцию Граймс прочёл им в первый год, когда они ещё были достаточно глупы, чтобы полагать, будто смогут найти время на сон или походы в кино.

— Учиться — самое богоподобное, что доступно человеку, — говорил он. — Люди, в отличие от животных, рождаются наделёнными разумом. Это возвышает нас над зверями и приближает к Богу. Поэтому, как говорит Аристотель, мы должны стремиться к бессмертию и делать всё, чтобы жить в согласии с высшим своим началом. Существует лишь жизнь разума. Всё остальное — вырождение, плоть, грязь.

Элис пыталась, действительно пыталась следовать его завету. Сточить себя до одного только пылающего ядра разума. Она перестала ходить в кино. Перестала читать романы — прощай, Генри Джеймс! Она даже перестала готовить, поскольку и еда в университетских буфетах стоила дешевле, и всякое удовольствие от неё там исчезало. Элис не могла сравниться в чудовищной дисциплине с постдоком Алеко, который каждое утро пробегал две мили до кафедры; или с Хлоей, недавно принятой молодой преподавательницей и хваставшейся тем, что ест раз в день — в пять утра, — а почувствовав головокружение, медитирует. Зато Элис удалось перенять привычку аспиранта-пятикурсника Харриса ежедневно принимать ледяной душ в надежде, что это заряжает энергией на весь день. Правда, она никак не могла понять, был ли прилив сил после душа всего лишь облегчением от того, что удалось из него выбраться. Оставался вопрос, что это: аскетизм, закаляющий характер, или просто вынужденная нищетой мера, ведь ни один аспирант не получал даже близко к прожиточному минимуму. Но говорить об этом никому не нравилось.

Какое-то время ей действительно удавалось излечиться от большинства обыденных потребностей. Иногда на завтрак Элис съедала лишь кусочек лембаса с кофе, а потом так погружалась в занятия, что вспоминала о еде только в полночь. Порой даже лембас удавалось отложить до второй половины дня. Ей нравилось лёгкое, бесплотное ощущение, возникавшее, когда желудок был совершенно пуст и она существовала на одном воздухе. Когда она чувствовала себя бледной, неземной тенью — разумом без тела.

Но потом неизменно наступал обвал. Элис всякий раз срывалась; в итоге лежала в оцепенении на диване и, ничего не воспринимая, смотрела всё, что показывали по телевизору в гостиной коттеджа. Она так и не могла достичь блаженного интеллектуального дзена, этого бегового кайфа умиротворённого созерцания. Чаще Элис ощущала пустоту; сама неудовлетворённая и никого не способная удовлетворить, она была заперта в теле, которому вечно что-то требовалось. И голодна, так голодна — по пище, которой уже не умела дать имя.

КАК ВЫЯСНИЛОСЬ, В АДУ БЫЛА НЕНАСТНАЯ погода. Буря налетела разом. Небо потемнело, воздух стал холодным и плотным. Грохнул гром, и с небес рухнули сплошные потоки дождя. Для Элис и Питера это было плохой новостью: дождевики взять с собой они не догадались.

— Обойти нельзя? — прокричал Питер Архимеду сквозь ветер.

Кот мяукнул.

Буря быстро набирала силу. Через несколько минут они промокли насквозь. Шквалы ветра и дождя хлестали так яростно, что приходилось прикрывать лица ладонями, чтобы просто дышать. Архимед остановился и отказался идти дальше, пока Питер не подхватил его на руки и не спрятал под пальто. Жалкой сбившейся кучкой они понемногу продвигались вперёд. В завывании Элис чудился плач — человеческий голос или множество голосов, — но это вполне мог быть сам ветер, уже превратившийся в оглушительный визг. Сколько они так шли, Элис не знала. Чувство времени исчезло. Буря лишила её мыслей, лишила чувств. Осталась лишь дрожащая под шквалом сердцевина, ползущая вперёд дюйм за дюймом.

Но и это было знакомо. Элис пережила уже несколько английских зим — с неисправными батареями, сломанными зонтами и внезапными бурями, трещавшими над головой, когда казалось, что небу больше нечего на тебя обрушить. Она бегала по всему Кембриджу сквозь такие ливни и знала: порой мучительный путь не растягивается по бесконечному пространству, а сводится к простой агонии перехода от одного здания к другому, пока дождь молотит тебя как кувалда. Элис умела сжаться внутри себя и продвигаться вперёд дюйм за дюймом. Наконец они укрылись под крышей Желания и прошли между бронзовыми статуями у входа. Не львы, заметила Элис. Свиньи. Двери распахнулись. Дрожа и стекая водой, они ввалились внутрь.

Желание оказалось студенческим центром.

Элис была страшно разочарована: вопреки здравому смыслу она надеялась увидеть что-нибудь из тех жутких ориенталистских полотен — золочёные диваны, свисающие гроздья винограда, жареных кабанов с яблоками во рту, музыкантов в набедренных повязках, играющих на лютнях. Или хотя бы безумную сцену с картины Босха — обнажённых гуляк, цветы, растущие из задниц, тела, совокупляющиеся в гигантских раковинах мидий. Огромную клубнику, короны из вишен. Больше всего ей хотелось увидеть еду. Конечно, есть что-либо было бы неразумно — к пище Ада нельзя прикасаться, — но после бесконечных дюн даже подобие пира пришлось бы кстати.

Вместо этого в вестибюле были слишком яркие лампы, высокие столики и хаотично расставленные диваны с подозрительными жёлтыми пятнами. В центре стоял фонтан, где булькало нечто густое, буро-лиловое. Под потолком, пробиваясь сквозь слабый треск помех, играла песня — почти узнаваемая композиция Дасти Спрингфилд, под которую можно было закрыть глаза и покачиваться перед закрытием паба; но и мелодия, и слова звучали слишком тихо, чтобы