Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

её успокоил. — Решая, спускаться ли в Ад, я спросил себя, с каким набором проблем предпочёл бы иметь дело. Проблемы Ада показались гораздо проще. Даже раздумывать не пришлось. Полагаю, ты сделала такой же выбор.

— Я… наверное. — На самом деле Элис удивило, насколько логика Питера совпадала с её собственной. Правда, он выражался куда изящнее. Для неё вопрос звучал скорее так: да пошло оно всё нахуй, ничто не важно, всё полетело к чертям, так что отправимся в Ад. Но что у Питера успело настолько пойти наперекосяк? Спросить она не могла.

— Кембридж был замкнутым циклом. Выхода нет. — Мел завертелся быстрее. — А Ад… В Аду бесконечные возможности. Разве не весело?

— Весело?

— Да! Мы в буквальном смысле сошли с края карты. Здесь теория достигает своего предела. Здесь кончается замкнутый цикл. — Он развёл руки. — Здесь обитают драконы!

Элис вытерла глаза рукавом.

— Красивый способ сказать, что мы понятия не имеем, чем занимаемся.

— Иначе это не было бы вкладом в науку, правда? — Он толкнул её локтем. — Доверься своему мозгу, Ло. Доверься процессу. Мы ученики Граймса. Лучшие в мире. Всё будет хорошо.

Да, подумала Элис; да, я могу это сделать, могу в это поверить.

В этом, в конце концов, и заключался секрет магии. Существовала школа аналитических магов, именовавших себя интуиционистами; они утверждали следующее: если разобраться, магия зависит не от объёма сложной математики, логики или лингвистики. Последний толчок, заставляющий заклинание действовать, — это просто сила веры. Дело вообще не в алгоритмах, а в самообмане. Нужно собрать достаточно доказательств, чтобы убедить себя: мир может быть устроен иначе. И если сумеешь обмануть себя, обманешь и мир. Даже те, кто не был интуиционистом, применяли их подход: а почему бы и нет? Ты выполнял работу, чертил заклинание, а в конце всё равно закрывал глаза и надеялся. По сути, магия была желанием, молитвой и маленькой выдумкой, дающей опору.

Как, впрочем, и личность.

Как и цельная субъективность.

Как и мужество каждое утро вставать с постели, не планируя умереть.

Это было не так трудно. Элис прекрасно это умела. Она знала необходимую умственную гимнастику: строишь самую короткую лестницу, какая нужна, чтобы пережить день, и, пока удерживаешь ступени в голове, доберёшься до следующего. Поэтому Элис глубоко вдохнула, закрыла глаза и начала подниматься по своей лестнице.

Я Элис Ло. Я аспирантка Кембриджа. Я изучаю аналитическую магию. Я в Аду. И всё идёт просто прекрасно, прекрасно, прекрасно…

Мимо огня метнулась тень. Питер подскочил, Элис взвизгнула — но это был всего лишь Архимед, вернувшийся хуй знает откуда. Он выглядел по-настоящему перепуганным: шерсть дыбом, глаза распахнуты, зрачки сузились до булавочных точек. Элис приподняла локоть. Второго приглашения не понадобилось: кот швырнул себя ей под бок.

— И что же с тобой стряслось? — пробормотала Элис, почёсывая его голову.

Архимед втиснул мордочку ей в бок и остался так лежать, дрожа. Элис увидела, что его ранили: по шерсти тянулась полоса засохшей крови.

— Костяные твари? — спросил Питер.

Архимед хлестнул хвостом — похоже, это означало «да».

Упоминал ли кто-нибудь из странников эту затаившуюся угрозу? Поглаживая дрожащий бок Архимеда, Элис перебирала воспоминания, но не могла припомнить ни слова о костяных тварях. Орфей, Данте, Эней, Лукиан, Сенека, святой Брендан — в их рассказах хватало мрака и обречённости, но все описанные опасности были божественными и очевидными. Они бежали от Сатаны. Ссорились с богами. Но никто не упоминал о крадущемся шелесте, об ужасе от слежки чего-то, что создал не сам Ад.

Никто, кроме Элиота.

Элис вспомнила «Бесплодную землю» — последнее из записанных свидетельств странников. Элиот писал: Твоя утренняя тень шагает за тобой. Твоя вечерняя тень встаёт тебе навстречу. Элис содрогнулась, глядя на дюны.

Я покажу тебе страх в пригоршне праха.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

К великому удивлению Элис, к утру Архимед всё ещё оставался с ними. Она подозревала, что коту нужны лишь живые щиты, но жаловаться не приходилось. У кошек было множество талантов, и один из них — находить дорогу. Когда с завтраком было покончено (Архимед потребовал и съел пугающее количество лембаса, размоченного в чае), кот промаршировал несколько шагов вперёд, подняв хвост торчком, и выжидающе оглянулся.

— Во Второй круг? — спросила Элис.

Архимед моргнул, словно говоря: А куда же ещё?

— До него далеко?

Архимед повернулся к ней задом.

— Радуешься? — спросил Питер, пока они сворачивали лагерь.

— С какой стати?

— Ну как же — Круг Желания. — Он пошевелил пальцами. — Грязная похоть. Не хочешь повстречать Иезавель? Вирсавию?

Элис фыркнула.

— Думаешь, Желание — сплошные бордели?

— По сравнению с дюнами это хотя бы развлечение. — Он застегнул рюкзак и поднялся. — А что там ждёт тебя?

Элис надела свой рюкзак, уловила запах собственных подмышек и поморщилась.

— Я была бы рада горячему душу.

Желание ставило перед тартарологами любопытную загадку: большинство считало Второй круг необычно снисходительным по сравнению с остальными. Именно Данте предположил, что похоть — грех «преступников плоти» — относится к менее тяжким: это невоздержанность, слабость воли, а не сознательная злоба по отношению к другим. Виновные в похоти подчинили разум аппетиту. Круг Данте был полон влюблённых — взаимно потакающих себе размазней, чья покорность страсти вредила лишь им самим. По этой причине многие тартарологи утверждали, что наказанием в Круге Желания, который, согласно большинству источников, охватывал и похоть, и чревоугодие, была сама зависимость — одновременно побуждение утолять аппетит и источник страдания. Желание заманивало соблазнами и вынуждало тебя самого причинять себе боль. Во всех прочих кругах узников удерживали запертые двери, сложные испытания и мстительные божества; в Желании ты держал себя взаперти сам.

Свидетельства странников подтверждали эту теорию. Христианский исследователь Джон Бэнкрофт описывал Желание как ложное подобие рая, где наказанием служит искушение. Уступишь, предашься наслаждениям — и уже никогда не сможешь уйти. Он писал: Три дня я покоился на грудях и бёдрах, курил и пил среди Лотофагов. Лишь одним усилием воли сумел я покинуть их сладостное общество. О, как плакали по мне эти бедные женщины, и как плакал я при расставании! Но они знали, что я дал клятву исполнить божественную миссию, и согласились отпустить меня. После чего он ещё несколько страниц распространялся о грудях и бёдрах, на которых покоился.

— Его там не будет, — сказала Элис. У профессора Граймса было множество недостатков. Потакание аппетитам к ним не относилось; более дисциплинированного человека она не встречала. — Мы только потеряем время.

— Но проверить всё равно придётся.

— А если мы попадёмся?

— Не попадёмся, — весело ответил Питер, шагая за нетерпеливым Архимедом. —