Из Франции – по Якутии. 3800 км на каноэ от Байкала до Арктики - Филипп Сов

Объясняю, что я француз, и тут же отплываю. Самые маленькие застывают с открытым ртом. Прохожу мимо другой группы, из семи человек; там нет наивных детей, только оборванные взрослые, занятые курением и выпивкой. Тихо гребу веслом и прохожу мимо.

Лена течёт прямо, к скалистой стене, и поворачивает на 90 градусов к реке Киренга. Там, где встречаются обе реки, поднимаются краны порта и дома Киренска. Продвигаюсь осторожно, предвидя активное движение больших судов и катеров, которые перевозят жителей с одного берега на другой. Оказавшись под прямым углом у поворота, который ведёт к реке Киренга, теряю видимость и боюсь столкнуться с огромным русским судном, пока я маневрирую вдоль берега. Меня беспокоят также проходы под тремя мостами, указанными на карте, и водовороты от слияния двух рек.

Круглый купол церкви поднимается над купой деревьев негустого соснового леса. Догадываюсь, что у её подножия проходит велосипедная дорожка. На правом берегу – кафе, похожее на бистро Лазурного Берега; у него терраса под зонтиками, где группа молодых людей потягивает алкогольные напитки, опираясь на кузов сверкающего автомобиля. Кажется, здесь нет нищеты. Здесь господствует атмосфера энтузиазма, некоторой радости жизни. «Голубой дьявол» отдал швартовы за мостом. Касаюсь его рукой, проходя вдоль корпуса. Я симпатизирую врагу. Наконец, вираж заканчивается, и ни один мост не подсунул мне ни ржавую проволоку, ни ржавый гвоздь. Панно на высоких берегах объявляет, что мосты пройдены. И если они будут ещё, они не пропустят суда выше тридцати метров. Делаю вывод, что больше не встречу препятствия подобного рода на Лене, ни также огромных перевозок. Эта мысль подтверждается, как только я покидаю окрестности города и замечаю огромные излучины реки Киренга. Здесь я едва угадываю противоположный берег. Лена, ранее не превышавшая семисот метров, расширяется здесь до трёх километров. Не могу себе представить достаточно важный сибирский город, который мог бы построить мост больше километра.

Река Киренга берёт начало в северных горах озера Байкал и сливается с Леной без водоворотов. Этот союз порождает течение колоссальной скорости и отдаляет меня от цели; прохожу круглый песчаный остров, где растут карликовые берёзы с тонкими стволами, без веток. Они напомнили мне тропики. Через сорок восемь часов гребли в однообразном изгибе реки, около пустынных пляжей, напоминающих сахарские дюны, я, наконец, вышел к свежим горизонтам. Многочисленные острова разрезают реку зелёным лабиринтом. Небольшая глубина под лодкой предлагает текучее галечное дно. Камни украшены бликами золотого песка. Рыбак нарушил моё созерцание. Он забрасывает сеть, не обращая на меня внимания. Сеть тихо ложится на воду, создавая на поверхности крошечные квадратики. Эта картина с рыбаком похожа на великолепную фотографию. Буду долго помнить её. Лабиринт освобождает меня от приятного очарования. Выхожу на широкий простор, где плавают сигнальные буи. Теперь вновь большая глубина и основное русло кораблей.

Очарование реки Киренга глубоко проникает в моё сознание. Впрочем, несправедливо, что продолжение путешествия идёт по реке, называемой русскими Леной, потому что новая грандиозность принадлежит не Лене, а Киренге, которой я обязан сильным течением, «тропическими» островами и красными скалами, обрамляющими берега. И ещё потому, что уже от истока, расположенного около тысячи километров к югу, её рельеф также вылеплен. Размышляю об этой несправедливости, подгребая к подлеску. Лодка подходит к берегу, где поднимается хутор. Двое мужчин, обитающих там, приветствуют меня, желая доброго дня под сенью природы, которая положительно действует на каждого. Первый раз незнакомцы, которые заговаривают со мной, оставляют радостное впечатление. Я доволен находиться в Сибири, счастлив плыть на своей хрупкой лодочке сквозь очаровательные пейзажи. Подлесок переходит в вездесущую красоту. Он дарит мне ровную землю, в изобилии отличные ветки для костра и спуск к реке, где я могу на коленях без проблем пить свежую воду. Изучаю окрестности и в десяти метрах позади своей стоянки открываю дорогу. В другое время я сбежал бы от этой городской близости, боясь быть атакованным группами молодых пьяниц. Но здесь я спокоен и не буду против, если жители придут познакомиться со мной. Верно ли я оцениваю свои опасения? Итак, я раскидываю свой лагерь в то время, как первый посетитель расхаживает меж деревьев. Несмотря на то, что он крепко выпил, я приглашаю его к огню и предлагаю кофе. Это молодой человек с бритой головой. Он обмахивает лицо сухой веткой, отгоняя комаров. Со времени моего отплытия из Усть-Кута они стали настоящим бедствием. Паучья сеть вытатуирована на плече моего молчащего посетителя. Он сидит на корточках у огня, голова его опущена. Когда же поднимает голову, чтобы украдкой изучить внутренности моей открытой палатки и мою экипировку, я обнаруживаю, что его правый глаз подбит, а большинство зубов выбито. Несмотря на этот грустный вид, он не похож на бездомного бродягу. Я воображаю, что это художник-неудачник или артист, предпочитающий искать вдохновение в Киренске на живой природе, нежели на улицах большого забетонированного города. Не знаю, верна ли моя гипотеза; ведь сам я под влиянием энтузиазма, который живёт во мне с тех пор, как я вошел в реку Киренга. Отбрасываю сомнения и продолжаю думать, что это артист, превратившийся в бродягу. Спрашиваю, как его зовут. Он бормочет: «Слава». Затем, задавая разные вопросы, пытаюсь почувствовать его настроение. Но Слава не раскрывается. Он продолжает безнадёжно обмахивать лицо, глядя на комаров ненавидящими глазами. «Нравится ли тебе жить тут?» Он медленно поднимает голову, наклоняет её на бок и, не отвечая, смотрит на меня. Его уклончивый взгляд вызывает сомнение в моём энтузиазме. Затем он встаёт и уходит фланирующей походкой сквозь подлесок.

Вскоре разражается гроза, и мой оптимизм испаряется: «Слава скоро вернётся, вооружённый железной дубиной, вместе со своими вшивыми друзьями. Когда я буду спать, он пристукнет меня и утащит вещи.» Ночь умножает мои страхи. А разум повторяет: «Не позволяй себе подозревать плохое.» Спокойный внутренний голос старается меня урезонить, пока молнии освещают палатку. Гроза приводит меня в равновесие больше, чем голос. Потому что я говорю себе, что её неистовство скорее отговорит Славу возвращаться, нежели другие мотивы.

7

Слава и его вшивые друзья не пришли убивать меня дубиной. Свет утреннего солнца – сигнал к выживанию, потому что сомнительные ночи иногда заставляют думать, что я не увижу больше цель. Будит меня не солнце, а странный крик человека на лошади. Через открытую палатку я различаю в тумане всадника и его элегантное животное, идущее рысью. Ковбой гонит коровье стадо, подгоняя его криками. Соображаю, что я как раз на его пути. Из-за топота копыт земля под палаткой, кажется, дрожит. Коровы продираются, ломая сучки и