Стигматы - Колин Фалконер

— Я никогда не уклонялся от боя, если на то была справедливая причина. И я носил крест в Святой земле ради Папы целый год, так что мне странно слышать от тебя такие речи. Почему Бог должен наказывать меня сейчас?

— А что, если бы один из твоих слуг ожидал, что ты будешь кормить его всю жизнь за то, что он однажды оседлал твою лошадь? Ты ведь ездишь каждый день.

— Обещание рая было за один крестовый поход против сарацин, а не за то, чтобы сражаться со всем христианским миром до конца жизни!

Он откинул голову на край деревянной ванны и сделал успокаивающий вдох. Аромат сушеных лепестков роз, которыми была надушена вода, успокоил его истрепанные нервы. Но ненадолго. Второе ведро воды вылилось ему на голову. Слава Богу, это было холодным, а не кипятком.

— Кровь Господня, женщина!

— Если тебе нет дела до своей души или до Папы, мог бы хотя бы подумать о том, чтобы привезти немного серебра и расплатиться с долгами.

— Долгами, которые накопились в прошлый раз, когда я сражался за Папу! Ересь — дело Церкви, а не мое. Раймунд Тулузский, может, и закоренелый лжец, но он не поклоняется Дьяволу и он шурин короля Англии. Как война против такого человека может быть священной? — Он высунул ноги из ванны. Здесь покоя не найти. Жизель не спешила подавать ему полотенце, чтобы вытереться.

— На что ты уставилась?

— Напоминаю себе, как это выглядело.

Филипп быстро оделся. Стеганая туника вместо шерстяной — мода, которую он привез с собой с Востока. Он надел дорогие штаны из королевского синего бархата; он не мог себе их позволить, но будь он проклят, если станет выставлять напоказ свою нищету.

— Он заболел еще до того, как Папа объявил этот поход.

— Бог знал, что ты сделаешь.

— У тебя на все есть ответ.

Жизель стояла у окна, уперев руки в бока. Он закрыл глаза, представил рядом Алезаис, попытался вызвать в памяти то утешение, которое она когда-то давала ему в беде.

— С каждым днем ему все хуже, — пробормотал он. — Я видел, как он на моих глазах иссох до скелета. На Богоявление он был обычным мальчишкой, гонялся за собаками по залу и ел больше епископа. Теперь… если бы не медвежьи шкуры на нем, клянусь, он бы улетел. Он ничего не может удержать в себе. Я каждый день стучусь в небесные врата, моля о чуде, но не получаю ответа.

— Он умирает, муж. Все, кроме тебя, это знают.

— Он не умрет!

— Такова воля Божья.

— Тогда Богу придется передумать, потому что я не позволю ему умереть!

Жизель скрестила руки на груди.

— Ты ничего не можешь с этим поделать. — Что это? Злорадство?

— Он не умрет! — повторил он и вылетел из комнаты. В большом зале внизу слышали крики, и когда он спустился по лестнице, все слуги бросились прочь с его пути.

XXXI

Филипп пронесся через двор, крича, чтобы кто-нибудь привел его коня. Когда он добрался до конюшни, мальчишка, дремавший на соломе, вскочил, но Филипп толкнул его обратно.

— Не трудись, парень, я сам.

Лейла, его шестилетняя арабская кобыла, навострила уши при его приближении. Она была статной, с высоким ходом, каштановая с белым хвостом и белой гривой, с белыми пятнами на передних ногах. Он снял с жерди потник, взял уздечку и верховое седло.

Конюх крутился рядом.

— Просто не путайся под ногами, — сказал ему Филипп.

Он вылетел из ворот, гнал ее на полном скаку больше лье. Вместо того чтобы пересечь брод, он слепо направился в лес, промчавшись по мелководью и выскочив на берег, на луг, поросший лютиками. Бока Лейлы тяжело вздымались, пена пота выступила вокруг уздечки.

Он отпустил поводья и соскочил с седла. Поднял лицо к небу и потряс кулаком.

— Будь ты проклят, Бог! Будь ты проклят!

Он закрыл глаза и ждал, когда Бог поразит его. Ничего. Угорь плеснул на мелководье; комар, привлеченный его потом, зажужжал у лица. Он слышал, как Лейла щиплет траву, а затем медленно подходит к воде.

Скворцы и коноплянки в соснах, ошеломленные до молчания, вернулись в кусты, чтобы суетиться и щебетать.

А потом — что-то еще, треск ветки, шорох папоротника. Лейла тихонько и тревожно заржала. Филипп огляделся. Белка с орехом в зубах промчалась через луг.

Лейла прижала уши. Ее бока дрогнули, и она топнула копытом.

Тут он учуял его. У дикого кабана был свой особый, резкий запах, безошибочно узнаваемый любым, кто на них охотился. Отличная добыча с седла, когда у тебя под рукой свора гончих, мяса хватит накормить весь дом.

Но это было другое. Здесь он был, безрассудный и безоружный, в добрых тридцати шагах от своей лошади. Он щелкнул языком, и уши Лейлы снова навострились, и она начала осторожно идти к нему, нервничая от запаха вепря.

Слишком поздно. Кабан вырвался из зарослей в пятидесяти шагах слева от него — отвратительный зверь с узкими глазками и клыками, способными вспороть брюхо лошади. Разве он не видел этого достаточно раз?

Он остановился, наблюдая за ним, пытаясь понять, что он такое, какую угрозу представляет.

«Если я буду стоять совершенно неподвижно, — подумал он, — он, возможно, уйдет. Он не может насадить меня на вертел и съесть, как я бы сделал с ним. И он не уверен в опасности. Присутствие лошади сбило его с толку».

«Если я буду стоять совершенно неподвижно…»

Он закричал и побежал на него. Кабан опустил голову и бросился в атаку.

*

Стрела вонзилась животному в шею и отбросила его в сторону, визжащего от боли. Его кровь зашипела, соприкоснувшись с воздухом. Он пошатнулся, а затем упал.

— Рено, — сказал он.

Его оруженосец вывел своего коня из мелководья. Одна стрела, в яремную вену с сорока шагов. Он хорошо его научил.

— Как ты меня нашел?

— Я не искал. Я следовал за тобой. Ты меня почти потерял; твоя арабская слишком быстра для моей маленькой кобылы. Я чуть было не поехал дальше у брода, но потом услышал крик. Я думал, ты мертв.

— Так бы и было, если бы ты не проводил столько времени на стрельбище.

Он слез с лошади.

— Ты так быстро покинул замок, я подумал, сам Дьявол за тобой