Стигматы - Колин Фалконер

происхождения иметь жену и производить наследников — это просто хорошее хозяйствование, это не должно иметь ничего общего с любовью. «Наследник земель никогда не бывает сам себе хозяином», — говорил ему отец.

И все же что-то в нем бунтовало. Потерял сына — сделай другого; потерял жену — женись на другой. Он пошел на все необходимые компромиссы с жизнью, и теперь презирал себя за них.

— Мой сын умирает, женщина, — прошептал он и оттолкнул ее. Через некоторое время он почувствовал, что она плачет, хотя была слишком горда, чтобы рыдать вслух. «А ты что думал, Филипп, что сможешь отвергнуть ее, и ей будет все равно? Женаты год, а ты спал с ней всего дважды. Неужели она и вправду такая мегера, или это ты ее такой сделал?» Он встал с кровати, оставил перину и набитую пухом подушку, и оделся. Затем спустился вниз, чтобы спать в деревянном кресле и слушать, как его сын хнычет во сне.

*

Старая Маргарита сидела на пальфрее, словно на краю обрыва. Слуги наблюдали из окон; конюхи стояли вокруг, уставившись. Что ж, он знал, что это вызовет разговоры. Мало того, что они сплетничали о его отношениях с женой, вернее, об их отсутствии, так теперь он еще и привел в замок колдунью.

Чем это кончится?

— Спасибо, что пришли, — сказал он.

— У меня не было выбора, когда явились эти головорезы, — сказала она, указывая на Рено и его оруженосца.

— Эти люди не причинят вам вреда. Они выглядят устрашающе, но вы бы одолели их обоих в честном бою.

Мужчины, слонявшиеся у ворот, рассмеялись. При всем своем полубезумии сеньор, по крайней мере, не утратил чувства юмора.

Он помог ей слезть с лошади и провел внутрь донжона. Спальня его сына находилась прямо под большим залом. Он не спал, большие голубые глаза еще глубже запали, синие вены проступали на коже, ставшей ужасно серого цвета. На черепе не осталось плоти. «Таким он будет, когда умрет, — подумал Филипп. — Только больше не будет моргать».

Старуха опустилась на колени у его кровати и положила руку ему на лоб, но нежно, как мать. Он догадался, что сын хотел спросить ее имя и кто она, но у него не было сил.

— Бедное дитя, — сказала Маргарита.

— Прошу, — сказал Филипп. — Сделайте что-нибудь.

— Вы дали ему настой?

— Дал. Но он не смог его удержать.

— Что-то съедает его изнутри. Я же говорила вам, на каждого, кого я вылечиваю, приходится другой, кто умирает. Я могу исцелить то, что можно исцелить. Я не умею творить чудеса.

— Должно быть что-то. Я отдам все, что у меня есть, чтобы спасти его, только скажите, что делать.

Старуха помедлила.

— Вы это серьезно?

— Я никогда не говорю того, чего не имею в виду.

— Что ж, тогда есть один способ. Я слышала от путешественников о женщине на юге, которая творит чудеса. Может, это просто слухи, я сама ее никогда не видела. И шансы, что вы ее найдете, что сможете даже привезти ее сюда…

— Где она живет? Я ее найду.

— Она живет в Альбигойских землях. В деревне Сен-Ибар, в графстве Фуа. Люди говорят о ней, что она может даже воскрешать мертвых. Она — ваша единственная надежда, ибо ничто, кроме чуда, не спасет вашего сына, сеньор.

— Скажите мне ее имя, — сказал Филипп.

— Ее зовут Фабриция Беренжер. Она дочь каменотеса.

— Спасибо, — сказал Филипп.

XXXIV

Воздух в большом зале был едким, потому что в огне было слишком много сырых дров. Столы на козлах были составлены у стены, готовые к ужину. Несколько его сержантов слонялись без дела, играя в кости; охотничьи собаки скулили и ворчали на соломе, дремали, потягивались, играли. Он взглянул на геральдические щиты над большими дверьми — символы его гордого бургундского происхождения и источник его привилегий и его цепей.

Ах, его цепи. Вот она стояла, посреди его личных владений, в своем платье из малинового бархата, подбитом мехом, выглядя одновременно роскошно, встревоженно и яростно.

— Ты совсем с ума сошел? — крикнула она, всполошив собак. Мужчины оторвались от игры в кости, думая, что будет потеха.

— Оставьте нас, — сказал он и подождал, пока их зрители уйдут, прежде чем ответить. — Значит, ты слышала, что сказала старуха?

— Какая-то старая ведьма велит тебе ехать в Страну Ок, и ты седлаешь коня? Ты не поехал по приказу Папы, но послушаешься какой-то карги?

— Я еду ради своих целей, а не ради Рима.

— И что ты надеешься там найти? Думаешь, какая-то женщина положит руки на твоего сына, и он исцелится? Ты так думаешь?

— Я не позволю ему умереть.

— Дети умирают постоянно.

— Так мы просто выбросим его, не задумываясь, словно швыряем собакам куриную кость за ужином? Вот сколько, по-твоему, стоит жизнь?

— Ты не можешь жертвовать всем, что у тебя есть, ради одного больного мальчика.

— Он никогда не был больным до этого.

— Он умрет, что бы ты ни делал и как бы ты его ни любил. Такова воля Божья.

Филипп покачал головой.

— Я уезжаю утром. Мой оруженосец Рено едет со мной. Я возьму своих воинов и вернусь в течение месяца.

— Кто будет нас здесь защищать?

— Защищать тебя? Тебе нужен привратник у ворот и еще один, чтобы мешать конюхам воровать кур. Если почувствуешь угрозу, у тебя есть три брата в десяти лье отсюда, которые прискачут на помощь, но я не вижу такой вероятности. Ты вполне способна управлять делами, как и я. Я вернусь к кануну летнего солнцестояния.

В этот момент вошел Рено, без сомнения, пришедший его спасти, как и в тот день в лесу. На нем была синяя туника поверх кожаной одежды, готовый к утренней охоте. Обязанность проводить Маргариту домой он поручил сержанту.

Жизель решила переманить его на свою сторону.

— Можешь вразумить сеньора? — сказала она. — Ты слышал, что он задумал?

Рено помедлил, его взгляд скользил между ними, словно он оценивал двух противников перед боем. «Но он верен мне, так что должен быть дипломатичен, что бы ни думал. Полагаю, теперь он жалеет, что послал сержанта в Пуасси вместо себя».

— Сеньор должен делать то, что считает нужным, — осторожно сказал он.

—