Стигматы - Колин Фалконер

довериться ему. Я не понимаю, почему некоторым людям так трудно это постичь. — Он снова сел. — Брат Жорда, как вы знаете, несколько лет я пытался говорить с людьми здесь с миром, со слезами умолял их вернуться в лоно Святой Церкви, но тщетно. Теперь терпение Святого Отца подошло к концу. Сила восторжествует там, где потерпели неудачу кроткие уговоры.

Рим призвал к великому крестовому походу против еретиков юга, чтобы остановить гнусные ереси, которые здесь укоренились. Но это не будет война осад и мечей. Мы должны не только уничтожить церковь еретиков, но и перестроить нашу собственную.

Он наклонился вперед.

— Мне поручено присоединиться к крестовому походу и давать духовное наставление храбрым рыцарям, которые присоединились к нам в нашем святом деле. Мне нужны хорошие люди, хорошо разбирающиеся в философии, теософии и искусстве спора. — Его глаза горели. — Человек высокой добродетели, который сможет научить других идти по стопам Господа нашего Иисуса Христа.

Симон сжал руки в молитве яростной благодарности. Это был знак, которого он ждал.

— Не ищите дальше, — сказал он. — Вы нашли своего человека.

XXVIII

Замок Верси, Бургундия

Маленький Рено открыл глаза. Он с тревогой оглядел комнату. Филипп наклонился.

— Я здесь, сын, — сказал он. Мальчик выглядел таким хрупким, что груда мехов на нем могла раздавить его. Все, что от нее осталось. Он убрал с лица мальчика выбившийся локон.

Убедившись, что он не один, Рено снова уснул.

Филипп услышал за окном жаворонков и понял, что наступило утро. Он подошел к окну, приоткрыл ставню, чтобы выглянуть. Утро было туманным и холодным. Даже частокол замка исчез в липком белом тумане. Солнца, чтобы его разогнать, еще не было. Охотничий рог, приглушенный туманом, эхом разнесся по долине. Его оруженосец, Рено, вел стаю рыже-белых гончих через брод под замком, ожидая, пока рассеется туман, в надежде найти кабана или оленя, прежде чем они вернутся в глухой лес.

В эти дни он часто гадал, что бы с ним случилось, если бы он не принял крест. Алезаис все равно бы умерла, полагал он. Но его мучила несправедливость всего этого. Он отправился в Утремер во имя Божье; разве он не заслуживал большей награды, чем эта?

Чего он достиг, что кто-либо из них получил за свою жертву? Вот чего здесь не понимали о Святой земле: великой тщеты всего этого. Тамплиеры все были безумны и творили что хотели во имя Папы, заключая сделки с мусульманами и даже живя, как они; никто там больше не хотел сражаться с сарацинами, у них не было сил после того, как они закончили сражаться друг с другом за то, что осталось от вечно сокращающегося Иерусалимского королевства. Христианские князья, которым было поручено защищать землю Божью, не были ни очень искусными, ни очень ревностными, и они скорее пили бы шербеты со своими шлюхами, чем охраняли паломников и сражались с сарацинами. Но он остался и отслужил свой полный год.

Все было тщетно. Теперь он жалел, что не остался во Франции с женой.

Маленький Рено внезапно сел и его вырвало на пол. Закончив, он виновато посмотрел, словно умирать вот так было проступком, требующим порицания.

— Ничего, — сказал Филипп. — Я уберу.

Маленький Рено попытался что-то сказать, но вместо этого в изнеможении рухнул обратно на постель.

Филипп взял в углу тряпку и ведро с водой и, опустившись на колени, вытер грязь, затем спустился в кухню за теплой водой из очага. Он мог бы поручить все это служанке, но говорил себе, что если Бог увидит его усердие, Он явит ему чудо и вернет сына.

Как только он вернулся, маленького Рено снова начало тошнить. Филипп подставил сыну под подбородок миску, затем вытер ему лицо льняным полотенцем. В нем почти ничего не осталось, кроме желчи.

Было холодно. Он снова разжег огонь в очаге и бросил горсть сухих трав. Воздух был спертый и гнилостный, но он не мог открыть ставни; говорили, что Смерть проникает через окна и двери, и, возможно, это была правда.

Маленький Рено снова уснул. Филипп позвал одну из служанок, велел ей присмотреть за сыном, а сам спустился в часовню.

Вековой ладан въелся в темные камни. Жирный черный дым от разветвленного подсвечника поднимался к своду — темная молитва, летящая на небеса за благословением, — а воск капал на каменные плиты. Две фрейлины его жены шептали новенны статуе Богоматери. Он приказал, чтобы все дамы замка по очереди читали там литании за его сына днем и ночью.

Он отпустил их, велев вернуться после ноны. Когда они ушли, он рухнул на колени на молитвенную скамью. Бронзовое распятие над алтарем, казалось, дрожало в ауре свечей. Он вознес свою мольбу своему жестокому Богу.

«Помоги мне.

Зачем Ты оставляешь меня в живых, лишь чтобы я так страдал? А ведь нет сомнений, Ты благословил меня в битвах большей удачей, чем многих. Трижды я был на волосок от смерти в Утремере, и вот я все еще здесь. Так чего же Ты хочешь от меня? Не оставляй меня в живых лишь для того, чтобы я страдал еще больше. Покажи мне хоть какой-то смысл во всем этом.

Прошу, Боже, не дай ему умереть. Я сделаю все, что угодно. Оставь мне хоть что-то от нее, одну вещь, которую я люблю. Если Ты действительно там, на своих небесах, услышь меня сейчас и исцели его.

Смотри, он всего лишь мальчик. Если хочешь, забери меня вместо него. Ему еще жить и жить, а я свое пожил, по крайней мере, достаточно, чтобы любить, воевать и иметь свой шанс. У него ничего этого не было. Забери меня вместо него. Я готов умереть; эта печаль, что я чувствую, пронзила меня до самых костей. Вот мое предложение. Забери меня и оставь мальчика».

Свечи мерцали на сквозняке, и холодный камень под коленями проникал в кости. Но он остался и молился. Когда дамы вернулись к ноне, его суставы так затекли, что он не мог толком встать. Но он не нашел ответа, и Бог не заговорил.

XXIX

Он не хотел жениться снова. Никто не мог заменить Алезаис в его постели или в его сердце. Но мужчина, благородного он рода или нет, женится не по любви. Брак — для заключения союзов и рождения сыновей. Должен быть кто-то, кто будет вести хозяйство и отчитывать слуг, когда