Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

— Не то говоришь, Степан. Дурное дело верстаешь и туда же тянешь Василия. Давай остынь, откинь горячку, а не то беду накличешь, как в глаза напарникам по зимовке смотреть будешь, как пред людьми предстанешь? Они тебя ж проклянут, а то и разорвут в порыве гнева.

— А я не собираюсь пред ними оправдываться, до них далеко, не надейся о помощи. Сейчас кончу тебя, и зароем, а был ты тут или не был, это пускай тайгу спросят. Мы тебя не видели, и всё тут, — зло сплюнул Лаптев.

— Неправильно живёшь, а мог бы иначе.

— Ага, ты правильно живёшь, гляди-ка, мало ему славы на селе, так и Катьку до себя увёл!

— При чём здесь Екатерина? Она не корова, чтоб из стоила уводить, и не обменная вещь.

— Ах, ни при чём?! Ну, сатана, всажу-ка я в тебя пулю, надоел ты мне своим нравоучением!

— Екатерину не тревожь, болтаешь невпопад, по любви такие дела делаются, а не за деньги.

— Брось мне про баб рассказывать, все они одинаковы, только деньгами потряси!

— Не все, Степан, не все. А злишься ты, так это бес в тебя вселился, остепенись, войди в разум.

— Стёпка, да хватит с ним базар вести, кончаем, и пускай на том свете уму-разуму кого учит, — не выдержал Никитин.

— И то верно, Васька, — Лаптев обернулся к другу: — Вижу, желанием горишь сам эту гниду пристрелить, так валяй, пальни.

— Проще пареной репы. — Никитин вскинул ружьё, приклад приложил к правому плечу, указательный палец положил на курок, прицелился. — Тебе, Севастьян, куда, в лоб ударить или грудину прошибить? Выбирай, уважу.

Броситься на озверевших двух людей, жаждавших его смерти, не имело смысла — при первом шаге пристрелят, а цинично и с ехидцей прозвучавшая фраза говорила о реальном исполнении желания убить человека, лицо Никитина выглядело багровым.

Севастьян смотрел не на убийцу, а в маленькое чёрное отверстие ружейного ствола, откуда вот-вот вылетит пуля. Он внутренне сжался, не от страха, а от обиды и охватившей безысходности. Как же он сожалел, что не послушал Сушкова, настоял и отправился один и совершил непростительную ошибку — единолично решил осадить преступников, и сейчас они овладели инициативой. Конечно, на этот раз им не удастся замести следы злодейства, мужики подоспеют, и факт налицо будет пред ними, но его уже не будет в живых. «А как же Катерина?.. Дети!.. О Боже!..» — воскликнул про себя Севастьян, и в это время прозвучал выстрел.

Никитин вскрикнул, у него подкосились ноги, и вяло начал валиться на землю, палец потянул всё же курок, и прогремел выстрел, но заряд вылетел в сторону, а выроненное ружьё упало и ударилось о камень. Лаптев мгновенно перевёл направление ружья в сторону выстрела, донёсшегося из кустов. Это был выстрел Сушкова.

— У, гадина! — вскипел Лаптев. — И ты здесь! Так получайте своего Севастьяна. — С этими словами Лаптев перевёл ствол на Первакова и прицелился, но и ему не удалось воспользоваться своим ружьём. Половников опередил его реакцию, сделав упреждающий выстрел. Лаптев замер и тут же завалился на спину. Ранение получил смертельное, и жизнь в нём теплилась недолго, лежал с открытыми помутневшими глазами, а губы прошептали одно лишь последнее слово: «Ненавижу…»

Глава 47

— Ну, Севастьян, не один у тебя, видать, ангел хранитель, а несколько. Из какой беды вытащили они тебя, — говорил Сушков, обрабатывая спиртом и перевязывая рану другу в землянке. Под повязку положил измельченный подорожник. — Этот лист не позволит воспалиться и кровь остановит.

— Вот тебе шкалик в довесок, хлебни, чтоб зараза не пристала. — Половников подал шкалик неразведённого водой спирта Севастьяну. — А еже вспухнет, так до болота сгоняю, наберу корней аира, сотрём в порошок и приложим, вся хворь сойдёт.

Севастьян выпил, выдохнул, сморщившись.

— Спасибо, мужики, сколь буду жить, молиться за вас буду.

— Как услышали выстрел, сразу поняли — неладное стряслось. Коней отвязали, без сёдел и с Матвеем сюда, до речки, а Данила пешим побежал. Как прискакали, не сразу открылись, подкрались, замерли за кустами, хотелось глянуть, что там, у речки, кто пальбу устроил, по делу ли? Думали, не Севастьян ли припугнул Лаптева с Никитиным? А тут глядь, эти два злыдня курки на тебя нажимают, так некогда было раздумывать.

— Вовремя, чего говорить, если б не лошади, не успели. А ты хорош, Севастьян, сунулся один к двоим, открылся, зная паразитов. Бывалый, а сглупил, — добавил Половников.

— Вскипел, вот и не выдержал.

— А если б запоздали? Секунды решали — будешь жить или там окажешься. — Сушков показал пальцем в небеса.

— Что с трупами делать будем? — Половников махнул рукой в сторону посёлка. — Оставили у речки, а до завтра не дело их оставлять.

— Сжечь бы, да совесть заест, и так грех на душу взяли. — Горобец перекрестился.

— Какой грех, о чём ты? Куда грешнее было б, если они Севастьяна убили, а так мера вынужденная, им нет оправданья. Таким не место на земле, она их носить устала, а потому и… — возразил Сушков.

— То, что устала, это факт, сколько же мразь этакая людям бед наделала, — вздохнул Севастьян.

Погрузили тела в волокуши и лошадьми оттащили их подальше от посёлка до небольшого лога. Лопатами вырыли одну ямину и сбросили в неё покойников. Избавились от них словно от падали, от которой тошнило, выворачивало души наизнанку. Зарыли. Севастьян из-за раны не принимал участие в погребении, а смотрел и думал свои думы. Завершив неприятное занятие, вернулись в посёлок.

На следующий день Перваков и Сушков на лошадях отправились в сторону Мачи, Половников и Горобец, проводив в путь сельчан, занялись своими делами. Утро этого дня было солнечное, предвещало хороший день, но холодная свежесть давала о себе знать — скоро наступят холода и заморозки.

— А смотри, не только мы довольствуемся, что покончили с паразитами, а оно и природа радуется, вот уж истина гласит и не напрасно: убери гадость, так и миру в радость, — изрёк Сушков, когда приисковый посёлок скрылся из поля зрения.

— Живьём бы их пред народом поставить, да жаль, так вышло. Ладно, — махнул здоровой рукой Севастьян, — чего теперь об этом говорить…

Дорога пошла мимо устья Бугарихты. Минуя эту речку, Перваков и Сушков и не могли предполагать, да и кто мог об этом знать, что через несколько лет на речке Бугарихте, впадающей в Хомолхо, поисковики обнаружат золото. И потом они, как и все старатели Спасского, воскликнут:

— Надо же, не так далече от