Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

– Чего притихли, аль не так, что Семён сказал? Вас же наскрозь видно, по нраву друг дружке. Аль духу набраться не хватает? – подхватил дед Савелий. – Я в молодые годы шустрей был, Фёклу не мешкая, уволок от дома её родительского.

– Ну, тебя, нашёл чего говорить, прямо-таки и сразу, – рассмеялась бабка, махнув рукой на деда.

Никита собрался, приподнялся с табурета и твёрдо изрёк:

– Я хоть сейчас под венец… И прошу, Семён Савельевич, руки вашей дочери. Уверяю быть верным ей и защитой, сколько дадено мне жить. А что ответит, Ксюша, так за ней слово…

Ксения продолжала молчать, умываясь алой краской, от волнения перебирала пальцами конец косы, не знала, куда деть руки.

– Чего внучку смущаете, молчит, значит, согласная! – объявил Савелий Елисеевич.

– Ух ты, гляди-ка, раскомандовался, генералом выступил, пущай внучка и скажет сама, – с тёплым упрёком произнесла Фёкла.

– Не раскомандовался, а по делу встрял. – Дед встал, подошёл к внучке, обнял, поцеловал в щёку и добавил: – По делу и к месту, правда, Ксюша?

Ксения молча обняла деда одной рукой, прижалась, взглянула на счастливого Никиту, а у самой сердце билось так, что его удары отзывались в ушах.

– Вот и ладненько, дело житейское, не нами выдумано, испокон веков люди женихаются, оттого и род распространяется, – продолжал дед. – Под Рождество и сыграем свадьбу, ух и выпью за вас, молодые, и спляшу, ногами топая!

– Уж топать ты мастер, помню, на свадьбе нашей мне ноги оттаптывал, – ласково хлопнула бабка деда по плечу.

Все засмеялись.

– Да, и спляшу, вспомню, как кренделя выделывать! – повторил Савелий Елисеевич.

Такой необыкновенный день, закончившийся давно желанным Никитой и Ксенией разговором, внёс для обоих струю облегчения, лёгкости и нескрываемого блаженства, это был полёт душ, паривших высоко над облаками и не желавших опуститься на землю, жаждавших продолжения состояния упоением счастьем.

Покинул Никита Бодайбинкую резиденцию в возвышенном настроении. Как же нежданно-негаданно отец Ксении внёс приятные смятения в души молодых. А старики, старики-то, как встрепенулись от радости.

Никита целовал Ксюшу в уста при расставании впервые и не очень умело, но горячо, страстно и прижимал крепкими руками к груди. Кровь бурлила, кидала в жар от прикосновения и близости, а Ксения со смущением молчала, не противилась поцелуям, не отстранялась, а льнула к Никите, ставшему для неё любимым человеком, кого там – родным, без которого не мыслила дальнейшее существование. Да, она тоже, как и он, пронесёт свою любовь и преданность на все отпущенные ей Богом годы.

17

Никита прибыл на прииск с задержкой в один день. И это выразилось со стороны Аврамова недоумением:

– Почему припозднился, случилось чего?

– Случилось, Пётр Григорьевич. – Никита улыбался. – Такое случилось, самому не верится.

– Коль случилось, а по тебе понять не могу, то ли весёлый, то ли в недоумении?

– Помолвка время отняла, невеста теперь имеется, надеюсь праздничную свадьбу сыграть.

– Хорош повод. Какая же девица тебе голову вскружила?

– Зовут Ксения, дочка Семёна Савельевича Подкорытова, небось слыхали про него.

– Как же, кто не знает Подкорытова, руки золотые. – Аврамов на мгновение задумался и, как бы спохватившись, произнёс: – Дочка его, говоришь, так о ней наслышан, отзывался про твою Ксению урядник Мыльников, красавица, мол, необыкновенная, свет таких очарований не встречал. А к чему мне он как-то провещал, сейчас и не припомню. Заинтриговал ты меня, хотелось бы глянуть на невесту, коль шибко восхитительна собой.

– На свадьбу приглашу, Пётр Григорьевич.

– И в какой же срок наметили?

– Под Рождество Христово.

– О-о, к тому времени загодя в Иркутске буду. А вот в следующем году, весной, по возвращению, непременно в гости загляну, да с подарком. А сейчас давай к обязанностям, свадьба впереди, а дело требует дней сегодняшних.

Прозвучавшая осведомлённость Аврамова о Ксюше из уст унтер-офицера Мыльникова Никиту не насторожила. Наслышан был доходившими до него разговорами по резиденции о невиданной красоте девушки. Кто шептался, чтобы языки почесать, а больше молодые мужчины из рабочей среды и служащие поглядывали, подбирали причины заговорить, добиться расположения к себе. Резиденция не особо богата женским полом, так и искали себе пару, а тут на тебе, какая видная раскрасавица. Но Ксения строго и одновременно тактично отвергала любые попытки завести с ней знакомство. А теперь она помолвлена, и наконец-то отстанут назойливые «женихи».

И напрасно Никита не насторожился от услышанных слов, не придал значения, с чего вдруг урядник Мыльников о Ксении привлекательно отзывался. Ох, как напрасно! Знал бы, откуда ветер дует, так соломки бы подстелил – так говорили в народе, а то б свадьбу раньше устроил. Чужая недобрая душа – потёмки, а унтер-офицерская куда черней оказалась, да такая гнилая, что ни подумать, ни разгадать, снаружи не рассмотришь, в нутро не заглянешь.

Степан Тарасович Мыльников жил сам себе на уме, возрастом на пару лет старше Никиты, но в теле супротив него уступает и не так крепок на силу. Если схлестнуться обоим на кулаках, так результат поединка заранее известен – сшибёт одним взмахом Никита противника. Да и противник вряд ли с таким молодцем в схватку возьмётся – побоится.

Мыльников поначалу нёс службу в одном из Иркутских подразделений в качестве помощника командира казачьей сотни, а при формировании канцелярии Бодайбинской резиденции был назначен в чин урядника – помощником исправника канцелярии штабс-капитана Ракитникова. И предшествовали тому продвижению добрые отношения родного батюшки с высокими губернскими чинами, и сам Мыльников желал выехать на службу глубже в Сибирь, откуда широко стали известны и гремели золотые промысли.

Прибыл в Бодайбинскую резиденцию не один, с сослуживцем, отстранённым от службы по состоянию здоровья, коим являлся Корней Шамонов, и с первых же дней устроенным смотрителем на шахту Компании по рекомендации Мыльникова.

Шамонов служил в одном казачьем полку с Мыльниковым. Мыльников офицером, а он обозным, иначе сказать – завхозом. Имея воровскую натуру, он умел скрытно что-то продать, выгодно обменять, а наваром делился с Мыльниковым. Скрытое своеволие и безнаказанность притупили бдительность и осторожность. Однажды казачья сотня отправилась к месту назначения, где уже дислоцировался их полк. Зима. Морозы стояли с ветром, сырые и жгучие. Большак местами занесло снегом, кони невольно шли, мотали головами, фыркали, из ноздрей валил пар. В этот день до места прибыть не успели, застал вечер в селе. Село большое, около пятидесяти дворов. Расквартировались по избам селян. Местный люд нехотя, но приютил путников, всё же не кто иной, а казачество. Шамонов нашёл волостного старшину и заставил его открыть амбар, обеспечить притомившихся: коней овсом, а казаков –